За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 15

— Полностью согласен с вами, Федор Федорович, – снова вклинился Борэ. – Общество выстраивает свои законы и сочиняет правила морали именно для того, чтобы держать в узде человеческое скотство, простите, дамы!

— Но ведь законы и мораль не существуют в отрыве от человека, – продолжал настаивать на своем Семин. – Человек – вот носитель всех правил! Да, он создает их, но он же является сосудом, хранящим их. Мы не убиваем не потому, что это запрещено законом, религией и моралью, а в силу своего внутреннего понимания. Мы физически чувствуем, что убийство – это недопустимое злодейство, и не совершаем его.

— Ну хорошо. Если я возражу вам, что на каторге вы встретили бы множество таких, кому физическое чувство не воспрепятствовало совершить убийство? – не унимался Борэ.

— Как бы много ни было этих людей, они лишь малый процент от всего человечества.

— Допустим. А что вы скажете о воинах, которые убивают врага в бою?

— Знал, что вы это спросите! – Семин торжествующе переглянулся с Зориным. – Война заставляет человека идти против своей природы. Солдаты и офицеры не хотят убивать, а лишь вынуждены. Придет время, и сила гуманистической человеческой природы возобладает, тогда войны сами собой прекратятся. Никто не будет убивать другого. Люди научатся договариваться.

— Ваши слова да богу в уши, – проворчал себе по нос Левицкий.

— Так, по-вашему, каждое новое поколение более высоконравственное и гуманнее предыдущего? – спросил Борэ.

— Несомненно!

— Интересно, – протянул публицист и вдруг вперил колючий взгляд в Митеньку. – А вы что на сей счет думаете, Дмитрий Николаевич? Вы человек молодой, можно сказать, юный. Что удержит сверхчеловека от сверхзлодейств?

Митенька растерялся. Разговор его занимал, но участвовать в нем он, по своему обыкновению, желания не имел. Юноша пробежал взглядом по лицам, ища поддержки. Встретился глазами с матерью и сестрой, мило улыбающимися своему обожаемому Митеньке. Взглянул на Белецкого, тот едва заметно ободряющее кивнул.

— Я думаю, – неуверенно начал он, – я думаю, что сверхчеловек не просто так на пустом месте возникнет.

Его внимательно слушали. Он прочистил горло и продолжил бойчее:

— Сверхчеловек сможет стать таковым, если будет себя развивать. Развивать во всех отношениях. В частности, он будет много книг читать. И непременно хороших! А в них герои всегда честны и благородны. Для будущего сверхчеловека такие герои станут нравственным ориентиром. Стало быть, сверхчеловек так же будет честен и благороден, как всякий герой, а значит, любые низменные и жестокие поступки окажутся для него недопустимы.

— Браво, юноша! – воскликнул молчавший до того времени Невольский. – Отлично сказано! Вот вам мнение подрастающего поколения! Если все будут читать хорошие книги, мир станет лучше! Тут я согласен с нашим юным другом. И, кстати, о книгах. Ницше я вашего не читал, но как понял, он рассуждает о сверхчеловеке, так сказать, в философски-иносказательном смысле, а я вот тут думаю написать про реальных сверхлюдей.

Общество загудело, а Константин Павлович держал драматическую паузу. Получалось у него это очень даже величественно.

Невольский являлся человеком исключительно благородной внешности и осанки. Перешагнувший пятидесятилетний рубеж, выглядел он на зависть некоторым сорокалетним, всегда собранный и подтянутый. Лицо его было обычно спокойным, но властным.