Особая война - Сергей Иванович Зверев Страница 15

Он различил характерные для полицаев черные шинели со светлыми отворотами на рукавах и такого же цвета воротниками. Полиция, полицаи, как презрительно называло местное население этих предателей, пособников врагов. Их было человек десять. Держа винтовки в опущенных руках, они обходили улицу, барабанили в окна, приказывая хозяевам выйти. Если из дома никто не отзывался, ногами выбивали двери. Впрочем, двери, как правило, были не заперты, а дома разграблены. Надо убираться, пока есть возможность, пока полицаи далеко.

Темная фигура капитана Романчука бесшумно скользила вдоль забора. Он свернул в соседний переулок, который вел к окраине Циховичей, и сразу же замер на месте. Два полицая медленно шли вдоль забора, озираясь по сторонам. Партизан буквально застонал от бессилия. Так глупо попасться! Он сейчас не может вернуться в соседний переулок, не может подняться в полный рост, потому что его сразу заметят эти двое. И стрелять нельзя, потому что вокруг полно врагов и они сразу бросятся на звуки боя. И тогда ему точно не уйти. Не уйти, потому что на соседней улице все ближе шум, голоса полицаев. Романчук замер, вжимаясь в шершавую кору старой липы. Из-за поворота, от частных домиков с покосившимися заборами, донеслись приглушенные голоса, грубый смех и глухой удар приклада по воротам.

Партизан бесшумно отступил в густую тьму между двумя домами, где пахло влажной землей и гнилью из развалившегося сарая. Отсюда, из-за угла старого, покосившегося забора из темного горбыля, было видно все. Двое полицаев, с винтовками за спиной, методично осматривали дворы. Фонарь в руках одного из них бросал на землю прыгающие уродливые пятна света. Мысли в голове пограничника проносились вихрем. «Бежать направо к околице? Слишком открытое поле. Стрелять? Поднимет на ноги весь гарнизон. Остается одно — стать призраком, частью этой ночи, этого забора». Романчук присел на корточки, слившись со старой травой, приваленной к забору. Но фонарь, как назло, пополз в его сторону. Луч скользнул по сапогу, задержался на нем. И тут же раздался окрик, который заставил похолодеть все внутри:

— Эй, кто там? Выходи, руки чтобы видел!

Чтобы принять правильное решение, оставались всего мгновения. И решение пришло. Не как рассудочная мысль, а как животный инстинкт выживания. Сейчас от того, как он сможет сыграть эту роль, преобразиться, зависела жизнь. И луч фонаря высветил уже другого человека — сгорбленного, беспомощного, пьяного до скотского состояния. Романчук не вышел на зов полицая, а буквально вывалился из-за угла, грузно споткнулся о пенек и, бессвязно бормоча, поплелся навстречу полицаям, покачиваясь и волоча ноги. Руки его висели плетьми, голова свесилась набок, губы еле шевелились, издавая хриплые, нечленораздельные звуки.

— О, еще один гуляка праздник справляет! — то ли с осуждением, то ли с завистью процедил сквозь зубы первый полицай, коренастый детина с обвислыми усами. — Давай, пьянь, документы.

Романчук, пошатнувшись, остановился перед ними, глупо ухмыляясь в полумрак. Он старался не дышать. От пьяницы должно пахнуть брагой, дешевым самогоном, но Романчук на самом деле трезв, а надо изображать пьяного. Так долго не продержаться.

— До-кументики? — залепетал он сиплым, пьяным голосом. — Аусвайс. Уважаемые паны… я свой… здешний… Олесько-бочар… Шинок закрыли, никто не наливает, а жрать охота…