Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 150

— Зачем?

Малявин засмеялся громче.

— Чтоб простил тебя, лоха! Он же единственный среди нас, кто не мог убить Мишукова. А ты его принародно мордой об асфальт… Ну что это?

Неотрывно глядя в окно, Романов быстро заморгал.

— Так, еще раз. Ты, – он ткнул указательным пальцем в Малявина, – пропел песню Земфиры. А вы, – перевел палец в сторону Коновалова, – в ответ что-то ему сказали.

Коновалов улыбнулся.

— Я продолжил песню припевом: «Поздно. О чем-то думать слишком поздно».

— Ага… А о чем простонал Мишуков?

— В каком смысле?

— Ну что он произнес перед смертью? Какие слова? Он же не просто так стонал – правильно? Он ведь еще говорил что-то?

Коновалов и Малявин снова переглянулись.

— С тобой все в порядке? – спросил Малявин.

Романов в ответ раздраженно махнул рукой.

— Брось! Он простонал что-то про боль… «Мне больно» или «у меня что-то там болит»… Кажется, «мне больно».

— «Мне больно, больно, что со мной?» – сказал Малявин.

— Точно! Молодец! Слушай, а как ты это запомнил?

— Легко! Боюсь только, на всю жизнь. Сегодня, к примеру, уже один раз снилось.

Вспоминая сон, в котором он собственной рукой зарезал Мишукова, причем сделал это с удовольствием и даже наслаждением, Малявин замер. Потом вздрогнул и, прошептав: «Ужас!» – затряс головой.

Романов вскочил на ноги. Пробежался от стола до двери и вернулся, бормоча под нос:

— Мне больно, больно, что со мной… Ударение на второй слог… Ямб… Из праха превратиться в прах… ударение на второй слог… тоже ямб… Отлично!

Коновалов толкнул Романова в плечо. Спросил, о чем он тут разговаривает сам с собой.

Романов остановился. Подняв глаза, пожаловался на то, что никак не может вспомнить, где он слышал эти строчки.

— Да дались они тебе! Объясни толком: в чем дело?

— Если четвертая строчка прозвучала раньше первой… то получается… получается… из праха превратиться в прах… мне больно, больно, больно…

— Алло! Гараж! – Коновалов постучал согнутым пальцем по лбу Романова. – Слышишь меня? Прием!

Романов поймал его руку. Скинув с головы, спросил, где находятся личные вещи Мишукова.

— Не знаю. В комнате, наверно.

— Надо проверить.

— Надо так надо. Пошли!

Коновалов, Романов, Малявин вышли в коридор. Прошли несколько метров и встали перед закрытой дверью.

Предупредив о том, что Мишуков делил комнату с Самородовым, Коновалов постучал. Не дождавшись ответа, толкнул и первым переступил порог.

Комната была пуста. Справа от двери стояла вешалка, на которой висел пиджак с кожаным плащом. По углам – две кровати с тумбочками, между ними стол с лампой.

На одной из кроватей валялась дорожная сумка.

Коновалов взял ее и принялся вытряхивать вещи – полотенце, несессер с бритвенными принадлежностями, футляр с зубной щеткой, футболку, борсетку с документами.

Изучив содержимое борсетки, сказал, что вещи принадлежат Самородову.

— А где тогда вещи Мишукова? – оглядываясь по сторонам, спросил Романов.

— Не знаю. Увезли, должно быть. Чего хоть ищем-то?

— Поэтический сборник или какой-нибудь листок, может быть, даже тетрадь со стихами.

— Зачем?

— Потом объясню. Вы знаете, что сделайте? Позвоните-ка своим помощникам, пусть они как можно быстрей пороются в шмотках Мишукова.

Пока Коновалов звонил помощникам, Романов принялся обыскивать карманы плаща.

— А что за стихи-то? – спросил Малявин.