Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 149

— А ты, Василий, как считаешь? – спросил Коновалов.

Не переставая рассматривать потолок, Романов пожал плечами. Сказал, что никаких мыслей на этот счет у него нет.

— А о чем ты вообще думаешь, если не секрет?

Поморщившись, Романов сказал, что пытается вспомнить, от кого и где он слышал выражение: «из праха превратиться в прах».

— Я знаю, от кого – от Самородова. Он вчера вечером об этом говорил.

— Это я помню. От кого еще?

— Еще? Еще молитва есть такая. Ее американские попы на похоронах читают. В кино видел.

— Нет. Там это звучит как-то по-другому… Там, если не ошибаюсь, «прах к праху». А тут: «из праха превратиться в прах».

Коновалов спросил, для чего ему это надо. Узнав, что Романов в то время, когда все занимаются делом, пытается выяснить, каким образом Самородов, чей голос принадлежал человеку в маске совы, убил Мишукова, сплюнул с досады и предложит Малявину анализировать дальше.

— Савдунин!

Малявин снова провел пальцем по плану, повторяя возможный путь старика. После чего, пренебрежительно махнув рукой, сказал, что Петр Ефимович вне всяких подозрений.

— На мой взгляд, он мог пройти незамеченным только в том случае, если бы мы все там перепились вусмерть.

— Или пересмеялись, – не поворачивая головы, добавил Романов.

В комнате возникла пауза. В эту секунду доселе молчавший комар поднялся в воздух и, требуя крови, громко запищал.

— То есть ты хочешь сказать, – произнес Коновалов, медленно проговаривая слова, – что Савдунин мог прокрасться к потерпевшему во время всеобщего веселья. Затаиться там на какое-то время, а потом проткнуть ему сонную артерию… Интересно.

— Да, это вполне реально, – согласился Малявин.

— Не-а, нереально, – тут же возразил Романов. – Можно не заметить отсутствия соседа за столом, когда того нет рядом несколько секунд, но невозможно не заметить, когда тот отсутствует продолжительное время. И потом… Спичка, которую вы, Борис Сергеевич, пустили по кругу, а пустили вы ее уже после всеобщего помешательства, или, как выразились, веселья, могла дойти до Самородова только через Савдунина. И если она дошла, а она дошла, значит, Савдунин все это время был на месте.

Коновалов переглянулся с Малявиным.

— Я не понял. Он чего, издевается над нами?

— Да не слушайте вы его, Борис Сергеевич! – махнул рукой Малявин. – Ну его. Это же лох! Натуральный лох! Как он облажался вчера вечером, помните? Взял и при всех ни за что ни про что на глазах подчиненных обидел уважаемого человека.

— Это вы Самородова имеете в виду?

— Ну да! Хоть бы извинился перед ними. Сказал бы: прости меня, мой друг… Или нет, не так.

Малявин на секунду задумался. Взмахнул рукой и, дирижируя самому себе, пропел гнусавым голосом:

— Море обнимет, закопает в пески, закинут рыболовы лески. Поймают в сети наши души. Прости меня, моя любовь.

— Да-да-да! – засмеялся Коновалов. И добавил речитативом: – Поздно. О чем-то думать слишком поздно.

Повернув голову в его сторону, Романов спросил, что значит поздно.

— Куда поздно, я не понял? И вообще… О чем это вы?

— Темный ты человек, Василий, – вздохнул Коновалов. – Земфиру не знаешь.

— Какую Земфиру? Пушкинскую?

— Уфимскую! Песня у нее есть такая, «Прости меня» называется.

— И что?

— А то, что не мешало бы тебе спеть ее своему другу Самородову, – засмеялся Малявин.