Особая война - Сергей Иванович Зверев Страница 18

И теперь Лещенко узнал эту женщину. Он вчера ее тоже видел в мастерских — она была у рабочих кем-то вроде поварихи. Вчера из большого армейского термоса она разливала какой-то суп по тарелкам рабочим. Или в мастерских было место, где можно готовить, или она готовила дома и приносила мужчинам на работу горячую еду. Сейчас она стояла и что-то держала в руках, предлагая проходившим мимо потенциальным покупателям.

Бурсак и Лещенко двинулись к женщине. Пока Семен осматривался, держал в поле зрения весь небольшой рынок на случай появления опасности, Лещенко не спеша подошел к женщине, присмотрелся к ней со стороны, к другим продавцам, а потом подошел ближе. Да, это была она — та самая женщина, что кормила железнодорожных рабочих в мастерских. И тот же непослушный завиток волос, выбивающийся из-под платка, и та же самая родинка слева возле верхней губы. К его удивлению, женщина пыталась продать или обменять золотые сережки с маленькими голубыми камешками. Наверное, это был поступок отчаяния, потому что трудно представить себе в оккупированном фашистами городе человека, который стал бы выменивать на продукты золотые украшения. «Хотя нет, — подумал Лещенко, — можно представить. Приходилось уже встречаться с такими личностями, которые пытались даже в таких условиях наживаться на чужом горе, на чужой беде».

Николай решился подойти к женщине, когда та убрала сережки, явно намереваясь уйти домой. Он заговорил с ней и сразу почувствовал, как эта женщина ухватилась за мысль, что вот наконец появился покупатель, который поможет, который купит. И столько было боли и мольбы в глазах этой несчастной, что сердце партизана сжалось.

— Что-то случилось у вас, раз вы хотите обменять на лекарства драгоценности?

— Дочка… девочка, — заговорила женщина, опустив голову. — Не совсем дочка, не моя, а одного хорошего человека. Девочка может погибнуть, а он недавно похоронил жену и вот теперь совсем может остаться один на этом свете. Девочка так страдает, а врач сказал, что у нее коклюш. Старичок один. Но он умер два дня назад, и больше нет врачей, некому посоветовать.

Женщина говорила так торопливо, как будто боялась опоздать или боялась, что ей не поверят, не поймут всей серьезности положения, всей трагедии. Она то опускала глаза, то снова с мольбой смотрела в лицо незнакомого мужчины.

— Мужчина ваш знакомый, родственник? — спросил Лещенко.

— Нет, не родственник, — замотала женщина головой, и на ее глазах появились слезы. Она даже не думала, что расспросы этого человека могут иметь еще какой-то смысл. Раз спрашивает, значит, важно, значит, сочувствует. — Его жена была моей подругой, как сестра мне. Мы с ней вместе выросли…

— Ее муж железнодорожник? — решился уточнить Лещенко. — Я видел вас вчера в железнодорожных мастерских, вы кормили рабочих.

— Да, — с болью в голосе отозвалась женщина. — Там хоть как-то можно прокормиться. А я помогаю. Рабочие скидываются, кто чем может, а я им варю. Так хоть можно поесть горячего, а работа тяжелая…

— Как вас зовут? — перебил женщину Лещенко.

— Галина, — растерянно пробормотала женщина.

— Вы, Галина, завтра к полудню приходите сюда, — положив свою ладонь на руку женщины, предложил партизан. — Приходите, и я приду, и мы вместе решим, как помочь вашей девочке. А драгоценности свои спрячьте подальше. Они еще пригодятся дочери вашей подруги в виде приданого.