Тайники партизанских троп - Юрий Мартыненко Страница 23

— А тогда зачем же сегодня Глушак в тайгу собрался, если у него ружьё изъяли? А, Матрёна?

Та пожала плечами, не сводя настороженного взгляда с мужа.

— Зачем поехал в тайгу, если охоту теперь запретили? – повторил в поисках внутреннего ответа Ермоха, но ответа он найти не мог. А Матрёна вообще теперь пребывала в полной растерянности. Одна мысль у неё напирала на другую и в итоге в голове образовалась каша.

— Если только у одного Глушака забрали ружьё, то почему у других нет? Не один же Глушак в деревне охотой промышляет? Мирониха, значит, не видела, что машина к другим подъезжала?

— Может, и подъезжала, деревня-то у нас не с кулачок. Может, на другом конце к другим тоже эти, в фуражках, наведывались?

— Может, – согласился Ермоха. – Только самых заядлых охотников-то мобилизовали. Сейчас и Чистохин, и Лыков, и Козлов далеко отсюда.

— Они-то далеко, а ружья? – сказала Матрёна.

— Окромя Миронихи, никто ничего не говорил? Вот ведь загадал загадку Глушак, – допытывался Ермоха. Он почему-то вдруг перестал называть соседа по улице Прокопьичем, официально перешёл на фамилию.

— Никто, – подтвердила Матрёна.

— Дела. – Ермоха по привычке яростно почесал плешь на голове. – Тогда получается, что никто у него ружья и не изымал? Тогда зачем же эти приезжали? Вальку бы расспросить, а, Матрёна?

— Нет, Ермолай. Лучше носа не совать… Потом всё равно узнаем. Вернётся, сам у него и спросишь. А лучше молчать. Я же говорю, лучше носа не совать…

Супруги с минуту помолчали.

— Ладно, пора за свои дела приниматься, – нарушила молчание Матрёна.

— Пора, – согласился Ермоха. – Пойду коровник почищу. Вари обед.

— Ты мне картошки подкопай на щи. Сырая земля-то. И когда теперь копать огород будем с этими дождями?

— Ты про свой огород теперь, Матрёна, забудь. На колхозном поле грязи по колено. Сначала там картоху надо вытаскивать. Бригадир сказал давеча, что, как маленько распогодится, так и всем миром надо навалиться. Что? Что, Матрёна, рот закрыла-то? Ещё не привыкла?

— Не привыкла я, Ермолай. – Она вдруг безвольно присела на табуретку и утёрла посудным полотенцем вдруг повлажневшие глаза.

Ермоха в полунадетом дождевике подошёл, наклонился, тронул за плечо жену.

— Ничего, мать, привыкнем, переживём.

— Переживём, если не помрём. – Матрёна опять утёрла глаза полотенцем. – Ой, посудное же!

— Не помрём, Матрёна Ивановна, не помрём.

— Ладно. Иди уже. Мне скоро тоже бежать на вечернюю дойку…

* * *

— Видел Вальку? – спросила у мужа вечером Матрёна.

— Где с ней видеться-то? – буркнул тот в ответ.

— Ходил же к столбу последние новости слушать?

— И что с того?

— И Матвея не видать…

— Глушака-то?

— А кого ж ещё? А чего ты, Ермолай, вдруг перестал его по имени называть? Строго теперь по фамилии кличешь.

— А с чего ты меня строго Ермолаем стала звать?

— С чего? С чего? С того, что не век же тебе Ермохой быть? Все тебя в селе так называют.

— Так и ты меня завсегда Ермоха-Ермоха…

— Ну, конечно, завсегда! Скажешь тоже.

— Не так, что ли?

— Не бреши. По молодости в Ермолашах ходил. Не помнишь?

— Что-то не припомню, – опять зачесал голову Ермоха.

— Поменьше бы в стакашек с самогоном заглядывал, так и память бы на месте была. Растворилась твоя память в этой самогонке.

— Ну, разворчалась на ровном месте, – фыркнул Ермоха. – Муж у неё, оказывается, пьяница. Вот те раз. Вот, когда карты открываются…