Тени южной ночи - Татьяна Устинова Страница 28

Уж тут-то она должна разгорячиться!

Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..

— Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… — она запнулась на секунду, — почитатели?..

— Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое — стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!

Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.

Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.

— Ну вот что, Михаил Юрьевич, — пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, — талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…

Мишель покатился со смеху:

— Мари, милая Мари, как я рад, что вас тревожит не только мой талант, но и весь народ России!.. Для меня ваша тревога — это вреднейшее средство не быть забыту!

— Вам бы все повесничать, Михаил Юрьевич!

— Назовите меня Мишелем, и помиримся.

— Покуда вы не научитесь почитать свой талант, я стану называть вас исключительно Михаилом Юрьевичем или господином Лерматом!

— Так я никогда не научусь.

— Стало быть, не бывать вам больше Мишелем.

Она сошла с террасы и принялась сердито нюхать роскошную чайную розу.

Он невольно увидел, как сливочный отсвет розы ложится на ее нежную щеку и открытую шею. Мари не была признанной красавицей, даже хорошенькой ее никто не называл. Мишелю же казалось, что Рафаэль писал своих мадонн, имея перед глазами именно таких женщин, как Мари, — с ясным лбом, правильными чертами, странной улыбкой, словно всегда грустной, и античной белизной кожи.

Даже здесь, под солнцем Кавказа, Мари оставалась на удивление белокожей, хотя то и дело забывала везде свои кружевные парасольки, и молодые офицеры наперебой стремились доставить находку в дом князя Васильчикова. Из трех дочерей его Мари была самой старшей, и за ней волочились отчаянней всего, хотя младшие сестрицы обе были бойкие и прехорошенькие.

Мишель сбежал с крылечка — всего три ступени, но шпоры звякнули, подошел, вынул у Мари из пальцев розу и заглянул ей в лицо.

Она отвела взгляд.

— Завтра обед у Погодиных, вы будете?

— Нет, если вы собираетесь опять с кем-нибудь рассориться или насмешничать.

— Мари, с какой стати я должен заботиться о том, чтоб не оскорбить чьих-то чувств?

— Добрый человек никогда попусту не обидит ближнего своего.

Он вдруг рассердился:

— Библейские истины мне еще бабушкой втолкованы накрепко, пусть вас это не беспокоит.

— Меня совсем другое беспокоит. — Мари расправила плечи и посмотрела ему прямо в лицо. — Меня беспокоит, что вы своими насмешками да всякими пустяками вызовите на себя какое-нибудь непоправимое несчастье.

— Я и так непоправимо несчастлив.

— Полно вам Бога гневить. Вы молоды, богаты, талантливы, любимы в полку, чего еще вам?