Разящие огни грехов - Гера Фотич Страница 28

Соня продолжала тыкать вилкой в капустные листья, украдкой с завистью посматривала, как мужчины наслаждаются мясом. Повернулась к сыну. Увидела, что тот пытается откусить шашлык с шампура, забеспокоилась:

— Фомушка, ну как же ты ешь? Я же тебя учила! – взяла у сына вилку и аккуратно сняла мясо, затем стала резать его ножом и отправлять кусочки сыну в рот: – Вот так надо! Нож в правой, вилка – в левой!

Заметив, что сын пережёвывает не торопясь, быстренько отправила несколько кусочков себе в рот. Увидела, что Алексей с лукавой улыбкой смотрит на неё, кивает. Приблизив голову, стрельнув бровями, тихонько спросил:

— Ну как?

Соня смущенно покраснела:

— Я только попробовала! Очень вкусно!

Сомов сидя поднял очередную стопку:

— Давайте выпьем за нашего героя, чтобы он с победой вернулся домой!

Все снова стали чокаться.

Неожиданно раздался пронзительный вой из-под стола, громкий точно сирена.

Женщины подскочили от неожиданности, расплёскивая спиртное.

Мужчины поставили стопки, разом наклонились вниз.

Домашний кот Чарли сидел под столешницей, упёршись головой в ножку стола, и, открыв пасть, надрывался что есть мочи.

— Фу ты чёрт, Байден, напугал! – возмутился Сомов, легонько пнул животное ногой. – Иди отсюда!

Но Чарли не пошевелился, продолжал трагически выть не переставая.

Ольга отодвинула стул и, наклонившись, взяла кота на руки, стала гладить:

— Ну что ты, милый! Болит чего? Сейчас пройдёт! – понесла Чарли в дом.

Остальные снова сели, продолжили трапезу.

Мужчины подняли поставленные стопки, молча выпили.

Сомов снова налил кальвадоса себе и Косых, предложил тост за предстоящее победное наступление…

Соня переключилась на горячую картошку с маринадами.

Фома продолжал прихлёбывать из стакана компот, прижав его к лицу, посматривал на Алексея. Тот, положив приборы на стол, с беспокойством поглядывал то на выпивающих мужчин, то на проход в дом, куда скрылась мать. Ещё немного подождав, он тихо встал и направился за ней следом.

Фома допил компот и тоже вышел из-за стола, решил пойти к себе в комнату. Проходя через кухню, заметил бабушку Олю с сыном. Они стояли обнявшись. Фома юркнул за буфет.

— Разве ты не понимаешь, мама, – с ласковым волнением говорил Алексей, голос его дрожал, был плаксивым, как у ребёнка, – как я могу отказаться, мне жизни не будет здесь… На другой берег озера, что ли, перебраться? А как же я без тебя? Я так не смогу… я боюсь, мне страшно, мамочка…

— Миленький мой, горемычный, – бабушка быстро сняла с шеи старинную серебряную ладанку на шнурке и через голову одела сыну: – Господь убережёт тебя, родненький, Господь не допустит… Эта иконка намоленная, ещё родитель мой носил…

Бабушка задрожала всем телом и, склонив голову на грудь сыну, тихо заплакала.

Фома неожиданно понял, о чём идёт речь, почувствовал, как волна нестерпимой щемящей жалости и детского пронзительного возмущения поднялась в душе. Он реально представил Алексея среди развалин и окопов, которые каждый день показывали по телевизору, увидел его бледное испуганное лицо в очках, худую сгорбленную фигуру, разбросанные взрывом дырявые кастрюли. Сердце сжалось от пронзившей болезненной тревоги, слёзы брызнули из глаз, и не в силах скрываться, он выскочил из засады. Кинулся к дяде, обнял, почти повиснув у того на шее: