Мертвое зерно - Игорь Томин Страница 29

— Садитесь, – сказала она, но сама не села. Держалась прямо, как в школе на линейке.

— Евгения? – уточнил Илья.

— Женька, – коротко ответила женщина, придерживая на груди края фуфайки.

Илья снова глубоко вздохнул, подбирая слова.

— Ваш муж… Василий… Мы его нашли под мостом, в реке. Гроза… И он вместе с мотоциклом… Мы сделали всё, что могли. Он погиб.

Она не закричала. Только присела на табурет, сцепила пальцы так, что кости побелели, и наклонила голову. Слёзы сорвались с переполненных глаз, потекли по щекам.

— Я как чувствовала… – прошептала Женя. – Не пускала его. Не хотела в такую погоду. А он…

— Дорога раскисла, – подтвердил Илья. – Брёвна на мосту скользкие. Может быть, в этом причина…

Женщина пожала плечами. Увидела кружку с недопитым чаем перед гостем, торопливо придвинула её к себе.

— Даже не позавтракал толком…

— А что он сказал? – мягко спросил Илья. – Куда поехал?

— Мы оба проснулись от грома. Кажется, четыре часа было, но темно как осенью.

— Да, – кивнул Илья. – Даже сейчас толком не рассвело.

— Василь в окно глянул и сказал: дождь – это хорошо. И сразу одеваться. Я его спрашиваю: ты куда? А он: тут недалеко, посмотреть надо. Я недолго. Спи…

Слёзы сдавили ей горло, изменили голос. Некоторое время Женя не могла говорить.

— Это было… – она посмотрела сквозь занавеску на двор, – уже в пятом часу. Я потом ещё лежала, думала, что надо было его остановить, дождаться, когда гроза закончится… Не остановила…

— Вы слышали, как он завёл мотор?

— Да, конечно. Он всегда на мотоцикле. И зимой, и летом, в любую погоду.

Чёрная кошка с белой грудкой ткнулась лбом в лодыжку Ильи, замурлыкала, вздёрнула кверху пушистый хвост.

— Вы давно вместе?

— Со школы, – едва заметно покачивая головой, ответила Женя. – Почти не расставались. Когда в райцентре учился, в школе милиции, я каждую неделю к нему приезжала. То в общежитие передачу отвезу, то просто… посидеть рядом. Он хотел в Брянск после выпуска. Я отговорила. Там ни квартиры, ни своих, всё чужое. Говорю: просись сюда, к нам, в Заречье. Он послушал. Направили сюда. Любил эту работу проклятую. Ходил, проверял, всех спрашивал: как живётся, не обижают ли. Добросовестный был…

Илья кивнул, соглашаясь.

— Может быть, вспомните – в последнее время он не говорил, что узнал что-то… шокирующее? Очень необычное, тревожное?

Она подняла взгляд быстро, взглянула на Илью, как выстрелила.

— Говорил. Последние две недели он был какой-то… взведённый. Особенно как Сашка-кинщик погиб. Но не рассказывал. Говорит: если ты ничего не будешь знать, то будешь спокойнее и безопаснее жить. – Она помолчала, вспоминая, и добавила: – Два дня назад сидели тут, ужинали, он молчал, думал. А потом как стукнет кулаком по столу и пробормочет: ну как можно… как же так… люди же ему верят. Я спросила – кому? Он рукой махнул: ешь давай и помалкивай!

Скрипнула дверь в хату. В проёме появились двое – мальчик и девочка. Оба ещё сонные, волосы торчат в разные стороны, на мальчике – не по размеру майка с вышитым посредине красным щенком, на девочке – вязаная пижамка с торчащими во все стороны нитками. Глаза у малышей большие, чистые. Мальчик трёт кулаком щёку, девочка держит в руках плюшевого зайца за ухо.

— Мам. – Девочка насторожённо посмотрела на Илью. – А где папа?