Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 33

Командир свою речь закончил, развернул жеребца и легонько пришпорил его.

— Но-о-о! Пошел!

Жеребец заржал, выгнул шею и, раздумывая, очевидно, сбросить ли в отчаянии всадника, посылающего его на верную смерть, скосил на него испуганный глаз.

— Ладно, – разговаривая с жеребцом, сказал командир, – я пойду первым.

Он спрыгнул с коня и, крепко ухватив его за уздечку, пошел вперед, обходя ледяные торосы. Бойцы последовали его примеру, и караван из двух десятков вооруженных людей, ведущих за собой лошадей, растянулся по замершему руслу Большой реки…

Громко протопав по крыльцу, в избу вбежал старший сын.

— Крестятся при входе и шапку снимают, – недовольно осадил сына Онисим.

Сын стянул с головы шапку, перекрестился двумя перстами, перевел дыхание.

— Седай. – Онисим кивнул на лавку.

— Батя, они идут по реке!

— Кто? – не понял Онисим.

— Человек двадцать, с винтовками, лошадей за собой ведут!

— А лошадей-то почему ведут? – не понял Онисим.

— Так, батя, лед скользкий, еще не весь снегом покрыт, да и промоины на порогах. Животина боится.

— До нас им еще сколько топать? – спросил Онисим.

— Я-то срезал напрямки, но часа через три-четыре будут здесь, – сказал сын.

Онисим задумчиво почесал седую уже бороду, встал с лавки, упал на колени перед иконой Спаса:

— Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Сын упал на колени рядом с отцом.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Онисим прервал молитву, сказал сыну:

— Кликай всех. Мать с девчонками в стайку пошли, брат твой дрова колет, деда с бабкой в соседней избе не позабудь.

Когда все собрались, Онисим сказал:

— Уходить бы надо, но дьявольское отродье на лошадях, нагонят – снега еще не шибко много.

— Куды нам с бабкой? – категорично спросил дед. – Поздно нам уже кого бояться, кроме Господа.

Бабка, соглашаясь с дедом, кивнула:

— Я здеся помирать буду.

Онисим посмотрел на жену.

— И я куды? С грудным-то? Далеко не уйду. – Жена прижала, покачивая, трехмесячного сынка, который, наевшись молочка, крепко спал, пока родня в избе не собралась.

Онисим с досады закашлял.

— И то верно, – произнес он. – Мы с матерью, Игнашкой и Маруськой… – Он посмотрел на трехлетнюю дочку. – Остаемся. А вы сбирайтесь – уходите. Идите до старого скита, там отогреетесь, заночуете, а оттудова топайте на Большое озеро. Люди добрые там, чай, подмогнут. Сюда ни-ни. Если шо, сам вас ссыщу. Поняли?!

Старшие дочери – четырнадцатилетняя Евдокия и восьмилетняя Пелагея, заревели, а старший сын твердо произнес:

— Я тебя, батя, не оставлю, хошь что делай.

— И я, – поддержал его сын-погодок.

— Так, отца не слушать? – вскипел было Онисим, но жена его осадила:

— Может, Бог смилует?

Онисим посмотрел на жену, сказал:

— Собирай Евдокию с Пелагеей, им еще засветло бы добраться до скита.

Трехлетняя Маруська уткнулась в материнское плечо и заревела в голос:

— Хочу с Дуней!

У Онисима что-то екнуло в левой стороне груди.

— Справитесь? – Он смотрел на старших дочерей.

— Снега немного, а бегает она быстрее меня, – улыбнулась Евдокия.

— Мать, вяленого мяса им да рыбы копченой, ну и сухарей мешок. Ну и чай, соль, спичек, котелок, топор, нож и мой карабин пусть забирают.