Кованый сундук - Александр Воинов Страница 33

— Да не могу я не вспоминать! – почти закричал Соколов, и в горле у него как-то задрожало и хлипнуло. – Я сейчас, немедленно, хочу рассказать вам, как я попал в плен. Вы можете меня выслушать?

— Ну ладно, ладно, рассказывайте, – ответил Стремянной, – только спокойнее. Прошу вас. Товарищи вам не помешают?

— Нет, нет, – горячо сказал Соколов, – пусть слышат все. Какие у меня секреты!.. Вы помните, товарищ подполковник, при каких обстоятельствах я попал в плен? – Стремянной кивнул. – Ну, так вот, – продолжал Соколов, – кроме шофера, со мной в машине ехали два автоматчика – Березин и Еременко. Когда мы уже были на полпути к Семеновке, – вы помните, там должен был расположиться штаб нашей дивизии, – из-за облаков выскочило звено «юнкерсов». Они стали бомбить дорогу… Мы остановили машину и бросились в канаву… Тут невдалеке хлопнулась стокилограммовая фугаска. Осколки так хватили нашу машину, что уже ехать на ней никуда нельзя было. Разве что на себе тащить… Что тут было делать?

— Ясное дело – брать машину на буксир и тянуть, – сказал сосед Соколова, шофер Гераскин, у которого от взрыва бака с бензином было обожжено все лицо. Сейчас оно уже подживало и почти сплошь было покрыто густой зеленой мазью; от этого он казался загримированным под лешего.

— Легко сказать, – отозвался Соколов, быстро оборачиваясь к Гераскину. – Мы, наверно, сто раз пробовали остановить проезжавшие машины. Куда там! Никто не остановился, как мы ни кричали…

— Бывает, – как-то виновато согласился Гераскин.

— Что же мне было делать, товарищ Стремянной? – Соколов схватил Стремянного за руку. – Ну скажите хоть вы! На машине у меня сундук с деньгами. Я отвечаю за них головой…

— Дело сурьезное, – сказал усатый солдат.

— То-то и есть. – Соколов на лету поймал сочувственный взгляд и ответил на него кивком головы. – Очень серьезное… Тогда я решил послать одного из автоматчиков – Еременко – пешком в штаб дивизии за помощью, а сам с другим автоматчиком и шофером остался охранять денежный ящик.

— Правильное решение, – поддержал Федюнин.

— Ну вот, – продолжал Соколов, подбодренный общим дружелюбным вниманием, – тут и началось… Проходит час, два… Еременко не возвращается. Помощи нет. И вдруг – снова бомбежка… Мы опять залегли в канаву… – Соколов помолчал. – А дальше я ничего не помню… Контузило меня… Очнулся в плену… в каком-то бараке… лежал целый день на охапке гнилой соломы. Пить даже не давали…

— Сволочи! – послышалось из другого конца палаты.

— Но хуже всего стало потом, – угрюмо сказал Соколов, – когда они по документам выяснили, что я начфин. Тут уж такое началось… – Он провел ладонью здоровой руки по лбу и на секунду зажмурился.

— Ну а знаете ли вы что-нибудь о судьбе тех, кто был с вами? – спросил Стремянной. Ему хотелось хоть ненадолго отвлечь Соколова от особенно мучительных воспоминаний.

Соколов поднял припухшие веки и посмотрел на Стремянного.

— Только об одном, – медленно ответил он и опять прикрыл глаза.

— О ком же?

— Об одном из автоматчиков – Еременко. Переводчик мне говорил, что он был в концлагере, но как будто погиб.

— А где же были вы?

— Я? – Соколов криво усмехнулся. – Я почти все время сидел в гестапо, в подвале. Меня то допрашивали три раза в день, то забывали на целые недели…