Двенадцать граней страха - Марина Серова Страница 42

И вновь я отправилась к профессору Никишину. Все-таки он — один из лучших специалистов по традициям Востока.

— Профессор, расскажите о символическом значении яда в китайской традиции мести.

Никишин оживился.

— О, это целый пласт культуры! Яд — это не просто средство убийства. Это символ разложения, проникновения зла в тело и душу жертвы. Особенно показательны медленные яды, которые дают жертве время осознать происходящее и раскаяться перед смертью.

— А биортутный сульфид? — как бы между прочим спросила я.

Профессор вздрогнул и внимательно посмотрел на меня.

— Весьма… специфический интерес, — заметил он осторожно. — Этот яд использовался в особых случаях. Его название на мандаринском диалекте переводится как «медленный вестник возмездия». Он вызывает галлюцинации, в которых, как верили древние китайцы, жертва видит свои преступления и тех, кому причинила зло.

— Интересно…

Я сделала пометку в блокноте.

— А бумажные журавлики? Какую роль они играют в таких ритуалах? — Я вспомнила о бумажном журавлике с иероглифами, которого эксперты обнаружили в кармане пиджака реставратора Лаптева.

Никишин замер.

— Откуда… такой специфический вопрос?

— Расследую одно непростое дело, — непринужденно ответила я.

— Журавлик в китайской традиции — посланник между мирами, — наконец сказал профессор. — Если на нем написано проклятие или предупреждение, он становится вестником грядущей беды. Это… довольно зловещий знак.

Мы поговорили еще около часа о различных аспектах китайских ритуалов возмездия. Никишин оказался неисчерпаемым источником информации, которая складывалась в очень тревожную картину. Если Чен Ли действительно следовал традициям своих предков, то его план мести был куда более изощренным и страшным, чем я предполагала.

Завершив беседу, я уже направлялась к выходу из корпуса, когда заметила в холле знакомую фигуру. Профессор Ветров. Он беседовал с каким-то студентом, нервно постукивая пальцами по портфелю. Я замедлила шаг, скользнув за колонну, и с интересом наблюдала за ним. Что-то в его поведении казалось неестественным — он постоянно оглядывался, словно ожидал увидеть преследователя.

Я выждала, пока студент отойдет, и направилась прямо к профессору.

— Аркадий Петрович? — произнесла я с дружелюбной улыбкой. — Ответите мне на несколько вопросов? Меня интересуют восточные культы и их влияние на современную психологию.

Ветров вздрогнул и уставился на меня испуганными глазами.

— Я… я не специалист по этой теме.

— Но вы же изучали восточную философию? Мне рекомендовали поговорить именно с вами, — настаивала я.

— Кто рекомендовал? — голос Ветрова дрогнул.

— Профессор Никишин упомянул вас как эксперта по ритуальным практикам, — соврала я. — Господин Дорохов высоко отзывался о ваших профессиональных навыках, — добавила на всякий случай.

Ветров побледнел.

— Он не мог… Я не занимаюсь этим уже много лет. Прошу прощения, у меня срочные дела.

Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, но я успела заметить, как из его портфеля выглядывал уголок бумаги с китайской каллиграфией. Совпадение? Вряд ли.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Все нити вели к чему-то большему, чем простая кража. А ритуальная подмена артефактов была лишь началом тщательно спланированной мести.