Негодяй - Бернард Корнуэлл Страница 50

— Я мылся, когда мы уезжали из дому! – обиделся Лайм.

— Ты будешь пользоваться огромным успехом у женщин, – заверил я его. – Особенно в Бостоне. Там очень любят героев ирландского движения. Ты будешь обер-церемониймейстером на параде в честь святого Патрика, и сам член Конгресса О'Шонесси снимется с тобой на фотографии. Это будет совсем не так, как в Дублине, обещаю тебе.

— Это будет замечательно, ей-богу. – Лайм, с лицом белым как полотно, смотрел, как я разворачиваю карту. – Где мы сейчас находимся, черт побери? – спросил он.

— Вот тут. – Я ткнул пальцем куда-то возле побережья Туниса.

Он осмотрел горизонт, пытаясь увидеть землю.

— Ни черта не видно.

— Сейчас берег в тумане, – пояснил я. В действительности мы были гораздо севернее, но Лайму было все равно. Я мог вести «Корсар» хоть черту в зубы, он ничего не заметил бы, так скверно ему было.

Мои стражи этим вечером поели сэндвичей и запили их липкой тунисской кока-колой и дешевым растворимым кофе. Я дал Лайму принять четыре таблетки сильного снотворного, чтобы он смог заснуть, несмотря на тошнотворный запах отвердителя, и отправил его в переднюю каюту. Герри немного побыл со мной в кокпите, но вскоре ему надоело сидеть в темноте без дела, он спустился вниз и занялся своим любимым «узи». Он очень любил стрелковое оружие, постоянно держал автомат при себе и поглаживал его. Это придавало ему значительности в собственных глазах. Я наблюдал за ним из кокпита и видел, как он ощупывает пальцами детали автомата. Некоторое время спустя я крикнул ему, что собираюсь закрыть люк в каюту.

— Мне нужен свежий воздух, – заныл он.

— Свет мешает мне видеть в темноте. Так что либо туши этот проклятый свет, либо закрывай люк.

Он предпочел закрыть люк. Я выждал и, когда мои глаза привыкли к темноте, пошел на фордек[24] и освободил подпорку на приоткрытом носовом люке. Тихонько прикрывая крышку, я слышал ритмичное похрапывание Лайма. Я вернулся в кокпит и стал ждать.

«Корсар» держал курс на северо-запад, в открытые воды между Сардинией и Балеарскими островами. Была холодная, темная ночь. Грузное судно шло медленно, из-за дополнительного веса с трудом взбиралось на небольшие волны, и эти неуклюжие, колеблющиеся движения как нельзя лучше соотносились с моим настроением. Я волновался. Сердце у меня колотилось ощутимо и болезненно, в груди как-то тоскливо ныло, это, думалось мне, было физическое проявление больной совести. Я размышлял о том, что опыт прожитых лет вырабатывает безразличие к смерти. И из-за этого ощущения искаженного и потерянного прошлого будущее представлялось сумрачным и темным, как раскинувшееся впереди море. Волны били в борт «Корсара», брызгая белой пеной на палубу, и морская вода с шумом стекала по шпигатам. После десяти часов на восток проплыл танкер с яркими огнями, светившимися на высоте многоэтажного дома, но вот он скрылся за горизонтом, и мы снова плывем в одиночестве посреди кромешной тьмы.

В полночь, чувствуя, как громко стучит и трепыхается сердце, я запустил двигатель. Стартер зажужжал, схватился, и двигатель заработал равномерно и глухо. Я не включал сцепления, как будто просто гонял его, чтобы подзарядить аккумулятор. Мы плыли на одних парусах. В каюте было тихо, очевидно, Герри, так же как и принявший снотворное Лайм, крепко уснул. Немного погодя включился насос под душевой и некоторое время выкачивал воду и сливал ее за борт. Никто не проснулся.