Запах смерти - Эндрю Тэйлор Страница 54

Зима повлияла как на тело, так и на разум старой дамы. Создавалось впечатление, будто ее умственные способности сковало льдом, а восприятие было скрыто под невидимым снежным одеялом. Хирург делал ей кровопускания, отчего она лишь еще больше слабела, бледнела и мерзла.

Единственными частями тела, которые, казалось, находились в движении по несколько часов кряду, были ее узкая грудь, вздымавшаяся и опускавшаяся практически незаметно, да губы, которые шевелились, когда в не тронутых морозом дальних уголках сознания возникали невнятные слова, выходившие наружу мутным потоком. Глаза старой дамы постоянно слезились, и слезы текли по извилистым бороздам морщинистых щек. Как странно, думал я, что эти соленые ручейки до сих пор не замерзли.

— О, моя дорогая, – обычно говорил судья, сжимая руки жены или нежно чмокая ее в щеку, – тебе нельзя волноваться. Право слово, нельзя. Тише, моя дорогая. Тише.

Если прислушиваться к речам миссис Винтур достаточно долго, то можно было отыскать остатки определенного смысла в словах, которые вылетали из ее рта, словно отрывки детских стишков. Некоторые темы повторялись, как рондо, впрочем иногда в разном виде. «Чилли-вилли, чилли-вилли». Или «Обедать пора, пора». Или «Хетти-Петти. Хетти-Петти». Я заметил, что слова «Хетти-Петти» всегда сопровождались слезами.

— Когда-то у нее была дочь, – понизив голос, объяснила мне миссис Арабелла, когда я упомянул об этом. – Хенриетта была их первенцем. Она родилась еще до появления на свет моего мужа.

— Она умерла?

— В свой первый день рождения. Боюсь, разум миссис Винтур блуждает в потемках прошлого.

— Тогда в том, что она говорит, есть какой-то смысл.

— Смысл, сэр? – Миссис Арабелла отрывисто рассмеялась. – Кто знает, какой в этом смысл?

— Когда твой ребенок умирает, – произнес я, думая не только о Хенриетте, но и о Лиззи, – тогда…

Я запнулся, словно передо мной открылась ужасная перспектива: а что, если Лиззи умрет?

— Тогда что, сэр? – спросила миссис Арабелла, и ее голос был мягким, как зола, выпавшая из очага.

— Тогда, полагаю, любой начал бы нести околесицу.

— А может, и того хуже. – Теперь запнулась уже миссис Арабелла.

Она обратила на меня взор своих прекрасных, широко распахнутых глаз, однако ее лицо оставалось непроницаемым, и я поспешно отвернулся, чтобы не выходить за рамки приличия. Затем миссис Арабелла добавила, еще тише, чем прежде:

— Гораздо хуже.

В этот самый момент в дверь постучали, и вошел Джосайя с лежавшим на подносе письмом. Низко поклонившись, он протянул его мне и, деликатно кашлянув, произнес:

— С вашего позволения, сэр, Мириам просила вам передать, что подогнула манжеты и воротничок вашей рубашки и положила на полку в шкафу.

— Благодарю тебя. – Я сломал печать на письме.

Джосайя снова кашлянул:

— И от сапожника уже принесли ваши сапоги.

Я удивленно посмотрел на слугу:

— Надо же, как быстро! Ведь я только сегодня утром отдал тебе сапоги.

— Я лично отнес их сапожнику и дождался, когда они будут готовы.

— Весьма признателен.

Джосайя снова поклонился, в том числе и миссис Арабелле, и удалился.

Я с улыбкой посмотрел на свою собеседницу:

— Мэм, они ухаживают за мной с материнской заботой. Поразительно!

— Это все из-за Мириам.

— Простите?

Миссис Арабелла резко встала и холодно посмотрела на меня, словно я каким-то образом слишком злоупотребил установившейся между нами невольной близостью. Столь внезапные смены в поведении миссис Арабеллы были обычным явлением в ее общении со мной, что жестоко ранило меня и в то же время странным образом завораживало; я объяснял это очарованием непредсказуемости.