Продавец крови - Александр Долгирев Страница 54

— Сколько трупов?

— Семнадцать.

— Ого…

— Это не все. Семнадцать обескровленных. И это только те, чьи тела мы обнаружили – всего жертв должно быть больше. А кроме них, еще четыре трупа, в том числе молодая мать, чей ребенок остался без обоих родителей.

— Мы ничего такого не знали, – покачал головой дворник. – Было тихо. Вернее, не тихо, конечно, – все время люди исчезали, но было понятно куда. Мы туда не лезли – себе дороже. Кроме того, где-то год назад нас попросили не отсвечивать.

— Кто попросил?

— Не могу сказать. Люди. Не моего и не твоего ума дело.

— Допустим. Как узнал о грузе?

— В начале августа ко мне наведался… Гусев.

— Так. Кто такой?

— Мой братишка еще из старых времен. Он раньше ножичком орудовал на Хитровке, ну и так – промышлял. Не особенно умный, но жесткий. Когда потеха пошла, он поднялся. Я тогда отваливал из Москвы – от греха подальше, а когда вернулся, Гусев большой шишкой в ЧК был.

— Насколько большой?

— Ну представление мог организовать.

— Представление?

Было видно, что Прохоров не хотел углубляться в подробности и будто рассчитывал, что до Дмитрия до самого должен дойти ответ на этот вопрос. Вот только Белкин ответа не знал. Наконец, лицо дворника исказила гримаса, в которой, кажется, были почти все отрицательные чувства, какие только существовали, и он заговорил:

— После революции в Москве вся жизнь была вокруг «малин». Морячки с Балтфлота, анархисты, чекисты, ну и братва. А при всем при этом, конечно, шлюхи, торгаши да всякие поэтики. Знакомство с ребятками из ЧК было отдельным понтом для фраеров – мол, ты уже и не фраер, а товарищ. Бабы к таким сами липли, да и другие знакомства подтягивались – жрать-то всем хотелось, да и водки с горькой солью тоже. А ребятки из ЧК сами были не прочь покозырять. Ну чем? Зубами золотыми, да брегетами? Ну уже в восемнадцатом году этим было никого не удивить. А вот сводить своих братков и краль на расстрел контры или на допросы в ЧК – это был показатель… Сам я, конечно, никогда в таком не участвовал. За мной много грехов, и с меня за них спросится, но то, что происходило тогда… Из людей бесы полезли.

— Ладно, так или иначе, со своей совестью ты сам будешь разбираться. Значит, этот Гусев действительно был из ЧК?

— Ну да. Потом, когда угар стал сходить, Гусев продолжал среди братвы тереться, деньгами помогал, иногда даже дело какое подкидывал.

— Зачем?

— Не знаю. Я тогда с ним мало общался – он из органов-то вроде не ушел, значит, мент, значит, нельзя общаться. Другие-то, кто поглупее, всерьез думали, что не будет больше ментов. Ну конечно, и за кражи с грабежами будут давать талоны в столовую, а не коридоры и стенки.

— Со мной-то ты говоришь, – заметил Белкин.

— А я не у дел больше – пенсионер. Да и ты честный мент, раз за тебя Палыч поручился. Ты людей почем зря кошмарить не будешь.

— Сколько ты не общался с Гусевым?

— Ну лет, наверное, семь-восемь. Я в двадцать третьем году загремел, но не сильно – вышел в двадцать девятом. Посмотрел вокруг и решил, что буду-ка я лучше, дворником. Авторитет у меня был – таких, как я, кто еще старую Москву помнил, мало осталось, стали за советом ходить… В общем, Гусев тогда мелькнул, спрашивал, какие планы, но я ему от ворот поворот дал. Вежливо. Он понял. Кажется, он в то время уже не был в органах.