Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 57

Раиса Александровна помешкала, как бы сомневаясь, стоит ли говорить и какими словами, но махнула рукой:

— В общем, он не свистел, не звал – а вот раз, и она уже перед ним как лист перед травой. Щербин ей что-то толкует, а она глаза в землю и слушает, только уши горят.

— Странное дело.

— Не то слово. В другой раз еще заковыристее получилось. Накануне вышвырнула ее с пацанского крыла и во всеуслышание пригрозила высечь. Она сначала торчала, выставив ножку, – и тут Щербин. Ну, когда все разошлись, он ей сказал: «Савушкина, можно тебя на минуточку?» А на следующий день я смотрю: у нее губа припухла, на носу ссадина, сидит в столовой и ерзает.

Остапчук не поверил и уточнил:

— Избил, что ли?

— Понятия не имею, – ощетинилась Асеева. – Сигналов не было. Сама все отрицает: «Оставьте в покое, упала» и прочее.

Немного помедлив, она продолжила:

— Щербина она боялась. Поругания не боялась – нечего там было терять, причем давно.

…Поблагодарив (разумеется, от всей души) и попрощавшись, Иван Саныч решил вернуться к Егорову, глянуть, что это за занимательный Щербин.

Выяснилось, что замполит уже почти завершил сухую уборку и собирался приступать к влажной.

— Я на минутку, Петр Ионыч. Посмотрим с вами еще одно дело.

Замполит вытер руки, открыл шкаф:

— Кого ищем?

— Щербин Александр.

— А, этот. – Егоров просмотрел папки, замешкался, принялся пересматривать заново и протянул: – Странно. Не вижу.

Пока он перебирал дела, не находя нужного, сержант спросил:

— Что, знакомая персона?

— Мальчонка занимательный, – рассеянно признал замполит, – с идеями, взглядами и себе на уме. Ницшеанский тип, если понимаешь, о чем я.

— Это нос в небеса и все дозволено? – уточнил Остапчук, небольшой любитель отвлеченностей.

— Нечто вроде этого. – Ионыч все ковырялся в сейфе, с каждой минутой все больше недоумевал. – Слушай-ка, Иван Саныч, что-то не нахожу дела. Нет его. Может, оно все еще в ДПР? Спроси, что ли, у Эйхе – сам видишь, что за бардак тут у нас.

Глава 8

Вернувшись в отделение, Иван Саныч был вынужден признать, что бардак не только в ремесленном. На работе было пусто, дверь – закрыта, граждане – толпились. Остапчук, отворяя дверь и отругиваясь от недовольных, роптал на начальство: «Сам гуляет невесть где, а потом сам будет бухтеть. Вот понанесло всех их, дома не сидится», но вслух дисциплинированно пообещал:

— Спокойно, граждане, сейчас всех приму.

Вообще-то, была очередь Акимова. И никакого желания торчать на приеме, тем более что после ночных ералашей голова была чугунной. Да еще и зуб, что ли, продуло, постреливает в ухо.

Сержант запустил всех в коридор, рассадил на лавку – и сразу стало тесно, душно, запахло разнообразно. Сначала имел место некий беспорядок, кто-то из последних пытался заделаться первым, но Иван Саныч рявкнул – и очередь выстроилась сама собой, живая, но вполне порядочная.

Иван Саныч обустроился за столом и пригласил первого. Вошел Игнатьич, учетчик с фабрики.

— Присаживайтесь, товарищ Сивоконь. Слушаю.

— С заявлением я, – сипло начал Игнатьич, – на сожителей, на хулиганство.

В комнате с Сивоконем обитали два паренька-наладчика, только с училища. Не родственники, и даже не особые друзья, но похожи как две горошины – или, что точнее, два карандаша: одинаково тощие, длинные, глазастые. Как прибыли на работу полгода назад – ни на одних танцах замечены не были. В общем, Остапчук не поверил, хотя достал бумагу, окунул перо в чернильницу, показывая, что уже готов зафиксировать сигнал о безобразии: