Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 57

«Нет, надо перебираться поближе к югу, – решил я, разглядывая за окном нахохлившуюся синичку. – Туда, где солнце не только светит, но и греет и где дожди – праздник, а не наказание за грехи предков, решивших осесть в этих местах».

— Прошу всех к столу! – раздался голос бабушки. – Максим! Хватит уже, просыпайся!

Максим Валерьянович в ответ громко зевнул. Поднялся с кресла и, пожаловавшись на то, что в последнее время совсем стало нечего смотреть, выключил телевизор.

— Борис Сергеевич! Василий! Идемте! – продолжала призывать гостей бабушка. – Игорь! Сколько раз повторять: открой занавески шире! Не видишь, в комнате темно!

За окном подул ветер. Синичка, встрепенувшись, спорхнула с ветки и буквально через мгновенье растворилась в хмуром небе.

Поправив занавеску, я подошел к столу. Сел на свободный стул рядом с Романовым и спросил, что налить:

— Вино? Водку? Коньяк?

— «Мартель», если можно, – не задумываясь ответил Романов.

— Конечно! Что за вопрос? – ответил я, с раздражением подумав о том, что почему-то все, кто бывал у Худобиных, признают с тех пор исключительно «Мартель».

— Что вы будете пить? – обратился к Коновалову.

— То же самое.

— И мне, пожалуйста, плесни глоточек, – попросила Анечка.

Налив всем по очереди французского коньяка (за исключением непьющего Рыльского), я поднял бокал. Спросил, не желает ли кто сказать доброе слово в адрес Константина.

Доброе слово в адрес Константина пожелала сказать одна бабушка.

Она встала, поправила прядь волос, выбившуюся из-под черного платка, и, собравшись с мыслями, стала вспоминать жизнь своего племянника. Каким он был, каким он стал и каким уже никогда не будет.

— Девять дней прошло с той страшной минуты, – всхлипнула она, – девять дней… А я все никак не привыкну…

На улице ветер утих и снова пошел дождь.

«На юг! На юг! На юг! – глядя в окно, твердил я себе. – Надо скорей укладывать вещи, спешить, торопиться, покуда душа окончательно не привыкла к серым будням, к “Мартелю”, к тому, что тепло от батареи – тоже тепло, и жизнь без лета – тоже жизнь».

Бабушкино слово оказалось коротким, как и Константинов век. Пожелав ему царства Божия и землю пухом, все сидящие за столом разом выпили. Закусили кутьей, потом снова наполнили бокалы худобинским коньяком и снова выпили, но уже без приличествующих слов, без слез, без повода…

Прошло немного времени, и все потихоньку стали забывать о том, зачем собрались. Заговорили о делах, о деньгах, о качестве коньяка и о его количестве, стали вспоминать прошлое, ругать настоящее, думать о будущем… А я нахохлившейся синичкой сидел на краю стола и, перекатывая по дну бокала каплю «Мартеля», с грустью думал о том, что поминки, судя по раздавшемуся смеху, уже кончились и началась обычная пьянка.

Вынув из кармана пиджака пачку сигарет, Коновалов, не прерывая начатого разговора с Рыльским о трудностях, выпавших на его долю во время расследования убийств Худобиных, подошел к открытой форточке.

Я с надеждой посмотрел ему за спину: ну как там за окном, не лето ли? Оказалось: еще нет. Солнце по-прежнему светило холодно и тускло, хотя небо после выпитого коньяка, кажется, чуть-чуть порозовело.

Рыльский громко спросил Коновалова:

— Расскажите, как вы разоблачили Михаила?

— Да, – поддержала его Анечка, – как? Нам это очень интересно!