Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 60

Наступил вечер. Иван Саныч откланялся и ушел. Тут проснулся Акимов, и Сорокин пригласил его к столу – хлеб, сало, луковица и извлеченная из сейфа заветная консерва.

— Надолго ты? – спросил он.

— Не знаю, – вздохнул Акимов.

Он помялся, точно прикидывая, говорить или нет, потом решился:

— Верите ли, как сидели тогда… ну, после Кольки, у меня перед глазами, как в театре, картина: Вера белая, Ольга беззвучно голосит… А я стою как пень и понимаю, что все, хана мне.

— Почему тебе-то, Сережа?

— Потому что не могу видеть, как Вера из себя железяку строит, как Ольга как это… держится молодцом. Хоть бы вели себя как нормальные: поплакать, поговорить – а они кипят внутри, как два автоклава, и молчат. А я – да, я тряпка и существо, трусливое до вонючести…

— Харчей завтра подкупи, не все язву наживать. Готовить не разучился? – прервал его Сорокин.

Далее все пошло чинно и благородно, как на школьном утреннике: выставили и обустроили Акимову дежурную раскладушку, прикупленную по случаю как раз для таких ситуаций, осуществили водные процедуры и уже почти разошлись спать, но день не собирался заканчиваться просто так – уже под покровом ранней темноты проникла в отделение Введенская. Глянув на нее, Сорокин понял, о чем толковал Серега: лицо белое как простыня, глаза огромные, губы синюшные, и голос – спокойный и одновременно какой-то загробный.

— Николай Николаевич, там Штукин пропал.

— То есть как?

— Виктор после отбоя в изолятор заглянул – а его нет.

Сорокин глянул на нее, понял все и зло спросил:

— Почему Виктор решил, что Штукин болен?

Введенская сбилась, замямлила, глотая слезы и потирая красное ухо, и стала выкладывать все, что выяснилось в ДПР и что решил Эйхе.

Не было времени ее убивать, и капитан лишь уточнил:

— Довольны собой?

Тут, само собой, случилось то, что должно было случиться, когда баба воображает себя сыщиком, – мокрое дело. Но Сорокин был суров:

— Подбери нюни! Нашла время.

Умчались вдвоем, оставив на хозяйстве спящего Акимова.

Глава 9

По дороге Катерина все пыталась мямлить и объясняться – Сорокин приказал заткнуться. На проходной был народ – вахтерша клялась, что ни одна посторонняя личность не входила, не выходила. И ей вера была полная, в отличие от остальных обитателей, пришедших помогать.

«Выставились, дубы паршивые. Так, к делу».

— Виктор, доложи.

— Обошли территорию вокруг, обыскали помещения внутри – ничего и никого, – ответил тот.

— Он у вас в изоляторе в одежде лежал?

— Нет. Лежал в пижаме, одежда в камере хранения.

— Не мог же он в пижаме сбежать!

— Нет, не мог.

— И куда он делся? Раз через проходную никто не проходил, под заборами никого и ничего, улетел он, что ли? Или подкоп? Та-а-ак…

Сорокин резко повернулся и пошагал к гаражу. Введенская, дернув Эйхе за рукав, быстро прошептала:

— Витя, я рассказала.

— Ай да Катя, – то ли похвалил, то ли проклял Эйхе – кто его знает? И тихо приказал: – Иди к себе.

— Как же, Витенька…

— Пошла отсюда! Носу не высовывай наружу!

Сам он пошел за Сорокиным, за ним же с явной неохотой тащился Рубцов, за которым как-то с особенной готовностью поспешал Анчутка, и даже по спине было видно, как он трусит.

Катерина ушла, куда было велено.

Дети спали. Наталья сидела под уютной лампой и рисовала свои эскизы. Катерина, войдя, поняла, что ноги у нее как ватные и перед глазами все плывет. Наталья усадила за стол, накапала из пузырька в ложку, запихала ей в рот, как маленькой.