Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 62

Виктор стоял на коленях, спиной к капитану. Несгибаемо прямые плечи стаяли как свеча, даже головы не было видно – так низко она повисла.

Сорокин подошел ближе.

Конечно, это был Штукин. Капитан его никогда не видел, но кто это еще мог быть – маленький, в грязной казенной пижаме, в тапках. Он лежал на животе, голова вывернута так, как у живого быть не может, руки, тонкие, как крылышки мертвой птахи, согнуты в локтях, пальцы торчат вверх, сведенные агонией.

Сорокин отвел взгляд, огляделся – так, вот и второй лаз. Закрыт, и лестницы нет.

Эйхе вдруг сказал, адресуясь земле под ногами:

— Зря он не оставил лестницу. Надо было оставить.

— Почему?

— Так было бы похоже, что сам, а тут и дураку ясно… – он опомнился, перевел на другое: – Николай Николаевич, вы позвоните ноль два сами. Телефон в кабинете, Наташа покажет.

— Рот закрой! Я решаю, что делать, – приказал капитан.

— Так точно.

— Понял?

— Виноват, – прошелестел Виктор, – я сам схожу.

— Стоять столбом! – отрезал Сорокин. – Посторонись.

Эйхе повиновался.

Капитан опустился на колени перед тельцем, бегло осмотрел; не глядя, протянул руку:

— Оружие!

Виктор, поколебавшись, все-таки отдал пистолет, и с этим как будто сломался окончательно. Пробормотав: «Простите», он отвернулся и ткнулся головой в сырую стену.

Что ж, тем лучше. Пусть пострадает.

Сорокин навел фонарь. «Так. Лежит на боку. Голова свернута. При падении, даже неловком, так не бывает, тут невысоко… – Он ощупал шею. – Время смерти… часа два? Кожа холодная… Пальцы не сжаты, следов борьбы нет, ногти коротко острижены, под ними чернота…»

— Виктор, посвети, – позвал Сорокин.

Эйхе очнулся и, отлипнув от стены, взял фонарь.

Сорокин осмотрел руки, достал спичку, проверил под ногтями: нет, похоже, что просто грязь. Пижама свежая, и грязь на ней свежая, и снова следов борьбы не видно – просто где-то случайно обтер стену.

Грязные ладошки или нет?

«Так, а это не грязь, это что-то начеркано».

— Посвети, – снова попросил он, и провисший было Эйхе встрепенулся, поправил свет.

На бледной, уже синеющей коже проступали картинки – крест, у которого перекладина была похожа на рога, три рожицы: две – уши врозь, высунутый язык, третья – с кружком вместо рта.

— В бане он был?

— Был.

— Руки грязные.

Эйхе, отводя глаза, пробормотал:

— Может, записывал что-то, у него очень плохая память, – он потер лоб и прошептал: – Зачем же я это все… не надо было…

— Что ты болтаешь?

— Я сказал, что он никуда не поедет. Соврал, что он болеет, на карантине. Я не думал, что он сбежит из изолятора… – Эйхе резко отвернулся, снова уткнулся лицом в стену и принялся колотить по ней, ритмично, как будто что-то забивая. – Я должен был! Я же знал, что он ловкий, скользкий, сбежит, обязательно сбежит…

— Виктор!

Он замер.

— Принеси лестницу, – попросил Сорокин.

Эйхе вздрогнул:

— Что?

— Лестницу неси, – повторил Николай Николаевич, – скажи этим двум, чтобы ждали нас в гараже. Ни шагу оттуда. И об этом… ты понял? Никому ни слова.

— Как же…

— Не смей! Я запрещаю!

…Пельмень с Анчуткой, виноватые и потому послушные, покорно торчали в гараже до тех пор, пока снизу не выставили лестницу. Вылез сначала Сорокин, потом Эйхе. Капитан, глянув на обоих, хмыкнул:

— Хороши!

Несмотря на то что Анчутка старательно отворачивался, было заметно, что его лицо сильно припухло с левой стороны и ухо оттопыривалось, горело в сумерках, как сигнальный фонарь. Пельмень же, как бы невзначай пряча правую руку под мышку, спросил: