Губернское зарево - Евгений Сухов Страница 63

— Были, кажись… – не сразу ответил тот.

— Так кажись или были? – продолжал допытываться Воловцов.

— Были, точно, – кивнул Калмыков.

— Ну, а что на нем было надето?

— Пальто, шапка, сапоги, – стал перечислять отставной солдат.

— Какое пальто? – уточнил Воловцов.

— Черное, – подумав, ответил Калмыков. – С воротником.

— Черное пальто с воротником, – повторил Иван Федорович. – А росту, вы говорите, он был среднего?

— Ага, среднего, – подтвердил Калмыков.

— Но вы минуту назад сказали, что он был высокий, – не сводил с допрашиваемого взора Иван Федорович.

— Нет, я ошибся, – нетвердо заявил Калмыков. – Среднего он был росту…

— Вот что, Иван Ерофеич, – сказал Воловцов с железными нотками в голосе. – Вы тут сидите перед нами и все врете. Я ведь предупредил вас, что ваши показания записываются в протокол. Для суда ваша ложь будет весьма существенным фактом подтверждения вашей несомненной виновности. Вкупе с тем, что у вас при обыске дома были найдены похищенные процентные бумаги, и тем, что вас, входящим в дом в ночь убийства, узнал один из жильцов дома Кокошиной. Улики налицо, факты налицо, ложь налицо… Для суда всего этого, – Иван Федорович провел над собой раскрытой ладонью, – выше головы… Вам дадут двадцать лет каторжных работ – как минимум!

Калмыков долго молчал. Молчали и Воловцов с Песковым. Наконец отставной солдат поднял голову и тихо, с какими-то нотками обреченности, произнес:

— Я не убивал.

Все. Более от него уже ничего нельзя было добиться…

Попенченко взяли в поселке Серебряные Пруды. При задержании он оказал сопротивление и был препровожден в Рязань в ручных и ножных ковах, ну, прямо как Емелька Пугачев. Он и наружностью походил на казачьего царя: темная курчавая бородка, небольшой рост, широкие плечи, крепкое телосложение. Не хватало серьги в ухе, расшитого кафтана и сабли, а так – истинный Пугачев, которому вдруг пришили голову и чудесным образом оживили.

На первом допросе Попенченко вел себя вызывающе. Вопрос о своих занятиях проигнорировал, а на вопрос Пескова, почему в день убийства старухи Кокошиной так скоропалительно скрылся, ответил, что крепостное право давно отменили и что он человек вольный: хочет, живет на одном месте, хочет – на другом.

— Охота у меня такая, – с усмешечкой заявил он судебному следователю Пескову, – к перемене мест. Знаете, живу себе, живу, вроде все ладно, а потом вдруг засвербит внутри и потянет куда-нибудь на юг или на север. Да так потянет – мочи нет! Вот и срываюсь куда глаза глядят. Уж такая привычка, господин хороший, не обессудь.

— Вы, Попенченко, были должны покойной Марье Степановне Кокошиной пять рублей за аренду квартиры, – не сдавался судебный следователь Песков, пытающийся выявить связь Попенченко с Калмыковым.

Если бы такая связь обнаружилась, тогда бы у него все сошлось: Попенченко каким-то образом удалось узнать, что Кокошина имеет доходные бумаги на солидную сумму, он сговорился с Калмыковым, и они угробили старушку, забрав все ее сбережения и ценности. Ведь иначе она попросту не открыла бы дверь Калмыкову, как чужому человеку. А поскольку Попенченко был судим, то при обнаружении пропажи ценных бумаг полиция в первую очередь подумала бы на него. Вот он и отдал все похищенное у Кокошиной Калмыкову. Однако после убийства Кокошиной Попенченко сдрейфил, как говорят фартовые, и решил свинтить…[6]