Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 77

— Ничего.

— Это хорошо, – дружелюбно признал Рубцов, давая прикурить.

Помолчали, подымили. Загасив бычок, Пельмень завернул его в обрывок (до ближайшей урны) и предложил:

— Пойдем, пошепчемся?

Ничто так не лишает романтического настроения, как появление грубого, приземленного, здоровенного и, что хуже всего, сообразительного типа. И этот тип предпочитал идти прочь от Ольгиного дома и возражений не принимал. Более того, принялся задавать непростые вопросы, от ответа на которые – Цукер знал точно – зависит сохранность его гладкой и пригожей физиономии.

— И что все это было, а?

— Да хорош уже. Человеку плохо, идет одна, темно – я и проводил.

— Ага, а под окном хоронился на всякий случай: вдруг на чай позовут.

— Хотя бы и так. Это же чай, не водка.

— Нишкни, – приказал Пельмень, – ты мне баки не заколачивай. Чуть парень за порог – ты и рад стараться.

— А кто ему мешает вернуться? – зло спросил Цукер.

— Так, болтают, под поезд он попал.

— Ага, щас! Сдриснул он с перепугу и отсиживается… а знаешь где?

— Я только сейчас пришел. Как раз у тебя хотел спросить. Ты-то наверняка в курсе…

— Это-то с чего?!

Пельмень завершил мысль:

— …раз так свободно кобелируешь. Ну так что?

Цукер скрипнул зубами:

— Ну да, да. В Сокольниках он, на хазе.

— Какой, где?

— Ну как я тебе объясню, адреса-то нет! Поперечный просек, мама Зоя держит.

— Что за мама?

— Да есть там одна, яблочко перезрелое.

— Ага, – усмехнулся Пельмень, – проводи-ка, раз так.

Цукер глянул на часы, скривился, но парень настаивал:

— Успеем на последний поезд. И срежем путь.

— Слушай, давай завтра, что ли? Как обратно-то поедем? Она тетка строгая, не понравишься – не пустит.

Но домосед Пельмень был настроен на путешествие.

— Тебя пущу, умаслишь. Шевели копытами.

И они пошли напрямую, прямо по лесу, через пустырь, утыканный остатками домов и сараев, весь в гнилых репейниках. Цукер, убирая с пальто колючки, ругался про себя: «Поц поганый, останутся пятна… чего тащимся, какой тут напрямик?» Ромины ботинки, предназначенные для прогулок по чистому, увязали во всякой дряни, брюки все замызгались, а ведь для него каждая пылинка на туалете – это как серпом по горлу. А Пельмень ничего, хлюпает себе по грязюке, даже под ноги не смотрит, прет прямо по лужам, и брызги, как нарочно, летят в сторону Цукера.

Он наконец не выдержал:

— Чего прем по целине-то? Нельзя было по дороге пробежаться?

— Ропотливый же ты человек, Цукер, – добродушно посетовал Пельмень, – все тебе не так, все не эдак. Ты же сам переживал, что опоздаем.

— Я переживал?!

— А что, нет? Ну не так понял, извини.

Нормальная дорога уже была видна, осталось миновать небольшой подъем и пройти через кусты. На горушке глина была скользкая, как масло. Рубцов взобрался первым, потом, как бы спохватившись, обернулся и протянул руку:

— Давай клешню-то, навернешься.

Цукер с благодарностью воспользовался, ухватился, Пельмень втащил его на дорогу, но руку почему-то не отпустил, а продолжил «заботиться»:

— Ишь ты, как извозился. Так, глядишь, тебя и на порог не пустят. Глянь, вся спина в глине.

— Где? – спросил Рома, повернул голову… и тут же получил по шее. Не так, как обычно, добродушно и для порядка, а немилосердно, так, что увидел все звезды без телескопа. А потом все погасло…