За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 89

Лицо у Дмитрия Николаевича окаменело, чеканя каждое слово, он спросил:

— Вы, господин сыскной надзиратель, изволите намекать, что я пользуюсь своим положением и своим именем, чтобы препятствовать правосудию?

— Руднев, остыньте! Ни на что я не намекаю! Я просто объясняю ограниченность своих возможностей. И уж если на то пошло, вы ведь и впрямь мне Никитина не выдали.

— Не выдал, потому что знаю: вся его вина заключается в романтических бреднях о всеобщей справедливости! За это в тюрьму не сажают!

— Не втягивайте меня в эту дискуссию, мы с вами в ней компромисса не найдем, – отмахнулся Терентьев, – и передайте своим друзьям, что пока им лучше побыть вашими гостями… Да не смотрите вы на меня так, Дмитрий Николаевич!.. Их счастье, что за ними и впрямь особых грехов нет, иначе бы и вы для них защитой не стали. В отношении Рагозина я могу то же сказать. Нет у меня пока никаких оснований на рожон лезть. Лучше скажите, что вы думаете дальше предпринять?

— Вернусь в университет. Попробую там поискать ниточку. А вы?

— Я, пожалуй, про вашего Коровьева разузнаю поподробнее, что за птица такая. – Терентьев немного помолчал, а потом, очень серьезно глядя Рудневу в глаза, произнес: – Знаете, Дмитрий Николаевич, я давеча вспомнил, что вы человека убили. Хочу, чтобы вы знали: я бы никогда не позволил вам участвовать в дознании, если бы не был уверен, что под дулом пистолета вы не растеряетесь и у вас хватит духу и умения выстрелить первым.

— Это вы к чему?

— К тому, что дело мне кажется опасным, и я хочу, чтобы вы это тоже понимали.

Поздно вечером Руднев сидел на полу в своей мастерской, вход в которую без особого дозволения был заказан как гостям, так и обитателям дома. Нарисовав портреты всех действующих лиц разыгравшейся трагедии, он задумчиво перетасовывал их, раскладывая перед собой. Пасьянс у Дмитрия Николаевича не складывался.

В дверь постучали. Вопреки заведенному правилу, не дожидаясь ответа, в мастерскую вошел Кормушин. Выглядел он живее, чем накануне, но все равно отчаянно походил на привидение.

— Извини, – пробормотал он, садясь рядом с другом. – Я тебе помешал?

Руднев торопливо сгреб портреты, но Петр Семенович успел выхватить из расклада изображение Зинаиды Яковлевны.

— Я все думаю… Если бы не арест, я бы смог ее защитить, – тихо проговорил Кормушин. – Вот скажи мне, Дмитрий, стоит ли что-нибудь ее жизни?

— Не смог бы ты ничего, – одернул друга Руднев. – Не смей казнить себя!

Он выдернул портрет из рук Кормушина и, перевернув, отложил подальше.

— Ведь того, кто сделал это с ней, найдут? Правда?.. Я бы… Мне бы пять минут с ним… – Руки Петра Семеновича сжались в кулаки.

Руднев решил воспользоваться тем, что жажда мести вывела товарища из скорбной апатии.

— Тебе Зинаида Яковлевна последнее время не казалась подавленной?

Кормушин встрепенулся.

— Да! Знаешь, в ней что-то переменилось с некоторых пор. Как будто огонек погас. Я выспросить пытался, но она не отвечала.

— И когда это началось?

Кормушин задумался, а потом мрачно ответил:

— Мне кажется, с тех пор, как она к нашему кружку присоединилась.

Вопрос про отношения Зинаиды Яковлевны с Рагозиным Дмитрий Николаевич задать не решился.

— Когда мы последний раз с ней виделись, она мне что-то сказала про ангела и седьмую печать. Как думаешь, что она имела в виду?