Колье примадонны - Наталья Николаевна Александрова Страница 94

Нет, вот все-таки не умею я следить за своим лицом. Или уж этот Шепотов такой проницательный, умеет мысли читать. Потому что он опомнился, опустил руки и даже отступил от меня на шаг назад.

— Ожерелья я не нашла, – сказала я, – но я нашла вот это… – и протянула ему конверт.

Очень осторожно он открыл конверт и бережно вытащил из него листочки.

— Ага, французский… Вы читали?

— Нет, я не понимаю по-французски, но я думаю, что автор этого письма – Алина Жирардо.

— Да? – Настал его черед скептически улыбаться. – И на основании чего вы сделали такой вывод?

— Потому что это ее почерк, я видела его на нотах. Да читайте уже, если можете! – прикрикнула я.

Нет, этот тип меня раздражает. Если сейчас скажет, что не знает французского, уйду как можно быстрее!

Но он впился глазами в строчки и начал:

«Дорогой, если ты читаешь это письмо, значит, у меня все получилось, как задумывалось. Если можешь, прости меня за то, что сейчас узнаешь. Я очень, очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, но теперь настал такой момент, когда я должна принять решение сама. И я его приняла.

Дело в том, что я жду ребенка, я надеюсь, что это будет мальчик.

Все очень непросто в моей жизни. Я не хотела тебе рассказывать, ты бы не поверил, но моей жизнью управляет кто-то свыше. Или что-то. Есть у меня враги, из-за них в свое время я уехала из Франции и здесь, с тобой, была счастлива.

Но теперь настало время, когда все изменилось. Я знаю, что не могу жить обычной жизнью, сохранив все, что у меня есть: тебя, сцену, славу, голос…

Мне нужно было сделать очень трудный, невыносимый выбор: либо прошлая жизнь, либо ребенок. Третьего не дано, если я рожу ребенка, я потеряю все.

Но ребенок для меня важнее всего.

Я не смогла рассказать тебе все, потому что это было условием выбора. И потом, ты бы мне не поверил, ты убедил бы меня, что все будет хорошо, что ты найдешь лучших врачей…»

Первый лист кончился, я потянулась ко второму…

— Не смейте! – Шепотов дернул меня за руку. – Это письмо в очень плохом состоянии, его нельзя трогать руками.

А чем еще трогать – ногами, что ли?

Разумеется, я этого не сказала вслух. Да если бы сказала, все равно он бы меня не услышал. Одним прыжком он оказался у стола с приборами, надел тонкие резиновые перчатки и положил листок на подставку, при этом явственно задержав дыхание. И уставился в окошечко прибора, надолго затихнув.

Время шло, но ничего не происходило.

Он не отрывался от письма.

Мне стало не то чтобы скучно, но неинтересно. Времени много, а мне еще нужно успеть на ту барахолку, про которую говорил этот старый мошенник Таратута.

— Валентин Дмит…

Он зашипел на меня, как кот, которому наступили на хвост, и махнул рукой – потом, все потом!

Ну ладно, тогда будем действовать самостоятельно.

Стол у Шепотова был очень большой, наверное, старинный, с двумя тумбами, а в них ящики. Да еще один ящик посередине, прямо под столешницей.

Очень осторожно я выдвинула этот ящик, что-то подсказывало мне, что в нем я найду то, что нужно. И я не ошиблась – вот оно, ожерелье, то есть его копия.

Вот не спрашивайте, как у меня получилось незаметно достать его и убрать в сумку. И вот когда я уже собиралась уходить, он повернулся и сообщил, что ему с большим трудом удалось разобрать парочку предложений.