Дело о золотой мушке - Эдмунд Криспин Страница 96

— Как мило. – Она уютно устроилась на сгибе его локтя. – Ты прекрасно занимаешься любовью, Найджел.

— Дорогая, разве можно такое говорить! Ничто так разрушительно не кружит голову особям мужского пола. Разумеется, – сказал он, – хоть ты теперь страшно богата, я буду настаивать на том, чтобы тебя содержать.

Хелен возмущенно выпрямилась.

— Еще чего не хватало! Дать пропасть таким деньжищам.

Найджел счастливо вздохнул.

— Я надеялся услышать от тебя подобный ответ, – сообщил он, – но решил сказать то, что предписывают приличия.

Хелен расхохоталась.

— Ты чудовище, – счастливо заявила она. А потом, когда он поцеловал ее, добавила: – Все-таки пленэр – не самое подходящее место для занятий любовью.

— Чепуха, это единственно подходящее место. Вспомни хоть эклоги[172].

— Наверное, Филлида и Коридон[173] были в результате все в синяках.

— В таком случае какое же место больше всего подходит для занятий любовью?

— Постель.

— Хелен! – воскликнул Найджел тоном шокированного человека.

— Дорогой, мы с тобой муж и жена перед Богом, – произнесла она торжественно, – и можем обсуждать между собой такие вещи. – Ее тон вдруг стал удрученным. – Найджел, ты только посмотри, в каком я беспорядке…

— «Мне беспорядочный наряд, – сказал Найджел, – милей на милой во сто крат…»[174]

— Нет, Найджел, вспомни, ты же обещал – никаких елизаветинских стихов. Господи, ну, почему вы, молодые литераторы, без цитаты слова сказать не можете? Перестань, дорогой.

Она обвила руками его шею, и Гэррик, как ему и подобает, утонул в поцелуе.

Они лежали на спине, счастливые и утомленные, и смотрели на облака, пышные, как взбитые сливки, неподвижно застывшие в бледно-голубом небе над ними.

Глава 13. Происшествие на вечерней службе

…на подушке земляной.

Крэшоу[175]

Явившись в Сент-Кристоферс в тот вечер без двадцати шесть, Найджел вдруг задумался о том, что в Джервейсе Фене все-таки было что-то совершенно мальчишеское. Безмятежный, словно херувим, наивный, непоседливый – словом, весь – очарование, он шествовал по жизни, искренне интересуясь незнакомыми ему предметами и людьми, нимало не утрачивая при этом подобающего его положению достоинства в собственной научной области. Его суждения о литературе были тонкими, проницательными и чрезвычайно сложными. Во всех других областях он неизменно прикидывался полным невеждой, всем видом изъявляя страстное желание, чтобы его просветили в этом вопросе. Обыкновенно, впрочем, оказывалось, что он знал гораздо больше о предмете, чем его собеседник, ибо за сорок два года, прошедшие со дня его появления на свет, успел обзавестись систематической и широчайшей начитанностью. Будь эта непосредственность игрой или, напротив, свидетельством умственной отсталости, она могла бы вызывать раздражение, но нет – она была совершенно искренней и происходила от неподдельной интеллектуальной скромности человека, много читавшего и в результате способного представить себе, сколь обширные пласты знаний неизбежно должны остаться ему недоступными. По характеру был он неисправимым романтиком, но весь уклад его жизни оставался строжайше рациональным. Его отношение к людям и событиям не было ни циничным, ни оптимистичным, но чем-то вроде постоянной увлеченности. Плодом этого явилась некая неосознанная аморальность: Фену всегда было настолько интересно, как люди себя ведут и почему именно так поступают, что ему и в голову не приходило давать моральную оценку их поступкам. «Да, все эти метания и сомнения, как быть в связи с убийством Изольды, – думал Найджел, – весьма характерны…»