Ловелас. Том 4 - Илья Взоров Страница 24

— Значит, он будет тянуть.

— Он будет тянуть. — Аарон кивнул. — И это, Кит, твой главный союзник в этой партии. Время. Пока он тянет — мы готовим апелляцию, решаем все в Техасе.

Я ухмыльнулся.

— А потому, — закончил Аарон, поднимаясь, — пока сиди, пиши свои сценарии, не лезь в драки, не задирай уголовников. Договорились?

— Конечно

Он постучал в дверь, пристав отворил, и Аарон ушёл. Меня отвели обратно в карантинную «тройку».

* * *

— Миллер, на выход.

В дверном проёме появился Хендрикс. Тот же, что принимал меня в первый день. Серая форменка, дубинка на ремне, ключи на железном кольце. Лицо у него было ровно такое же, как двое суток назад, — служебно-спокойное, без интереса и без злобы.

— Берите вещи. Переводитесь.

Я завязал в простыню свои нехитрые пожитки — миску, кружку, ложку, мыло, зубной порошок, расчёску, две казённые рубашки на смену, блоки «Лаки», — взял свёрток под мышку. Подушку, одеяло завернул в матрас, тоже под мышку. Хендрикс посторонился, я вышел в коридор.

Мы пошли по длинному пролёту, потом по пролёту покороче, потом поднялись на лифте — служебном, узком, с решёткой вместо двери — на этаж выше. На каждом перекрёстке Хендрикс останавливался, вытаскивал ключ, отпирал решётку, мы проходили, он запирал решётку за нами. Звук ключа в замке тут был самым частым звуком вообще.

И на ходу он мне неторопливо рассказывал.

— У нас тут шесть тюремных этажей, со второго по седьмой. Сидят те, кто ждёт суда, и те, кто получил до года. Народу — тыщи две, плюс-минус. Текучка большая, каждый день кого-то привозят, кого-то увозят. Блоки со второго по четвертый — белые. Дальше идут цветные. Азиаты обычно к нам, к белым, если народу не очень. Тяжкие — отдельно. Бытовуха — отдельно. Спокойных — в открытые камеры, дормитории, на двоих. Беспокойных — в одиночки. Для буйных есть карцеры, имейте в виду.

Мы поднялись на пятый, прошли мимо большой общей камеры — дормитория, где сидели человек тридцать, кто на нарах, кто на полу, играли в карты на сигареты, кто-то спал, кто-то слушал маленький радиоприёмник. Все на меня посмотрели. Один свистнул — то ли в шутку, то ли всерьёз. Хендрикс рявкнул — заткнулись!' — и мы пошли дальше.

В торце коридора — отдельная камера. Дверь обычная, не решётчатая, с обычным засовом, открытая. Охранник кивнул мне:

— Заходи. Сосед уже там.

Я перешагнул порог.

И мне в первую же секунду пришлось основательно так скорчить покер-фейс, чтобы не заржать в голос.

Камера была хорошая. Метров пять на три, две койки одна над другой у дальней стены, стол под зарешёченным окном с настоящим, с видом на крышу соседнего здания и кусок калифорнийского неба. Раковина с зеркалом. Туалет за низкой перегородкой — уже хоть какое-то приличие. На полке — два жестяных стакана, пара книг, пачка газет, начатая колода карт.

А над верхней койкой, на стене, прикноплено было то, через что, собственно, я во всю эту историю и влип.

Тот самый календарь Тома Келли, пятидесятого года, «Голден Дримс» — Мэрилин Монро на красном бархате, абсолютно голая, с отведённой за голову рукой, изогнутая в той самой томной дуге, которую теперь знала весь мир.

С верхней койки на пол — мягко, почти беззвучно — спрыгнул мой будущий сосед.

Крепкий парень, чуть пониже меня, лет двадцати пяти, белобрысый, с совсем светлыми бровями и ресницами. Над правой бровью — старый шрам, идущий вверх через половину лба. Голый по пояс — в одних форменных штанах, — мускулистый, сухой, без лишнего жира; плечи и грудь обтянуты той особой ровной, фактурной мышечной броней, которая достигается долгими и специфическими упражнениями.