Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 100

— Это для того ты нам три дня покоя не давал, чтобы от милости княжьей отказываться?! Ну да воля твоя, княгиня дважды просить не станет.

Развернулась Метелица и прочь пошла, а сама и не знает, рада ли, что так вышло. Суров Мороз, жесток с ослушниками, да ведь и он с Ясной несчастлив, каждый час Гордану, невесту свою, вспоминает. Ну, теперь ничего уж не попишешь.

Посмотрел Гришук ей вослед, вздохнул и подумал: «Хоть взгляну на тебя напоследок, зорька моя ясная, а там уж будь что будет!»

Окликнул старуху да лошадь к воротам ледяным повел. Ничего не ответила Метелица, ухмыльнулась только, но гнать гусляра не стала.

Миновал Гришук ворота – бросился в глаза блеск нестерпимый. Закрылся Гришук рукой, а как сумел снова видеть, узрел терем высокий, точно каменьями драгоценными переливающийся.

— Что же ты встал, гусляр? – спросила Метелица. – Али дух захватило от сияния терема князя Мороза?

— Что ярко светит терем Морозов, то правда, – ответил Гришук. – Да только немного проку в том свете, что согреть не может.

Нахмурилась старуха, распахнула перед ним двери, серебром облитые, повела гусляра сперва через палаты хрустальные, следом – через жемчужные, а после – через ледяные. Смотрит Гришук на богатства Морозовы, да не радуется сердце: ни души единой, ни травинки в тереме, все камни холодные кругом.

«Хорошо ли тебе, душа моя, одной в пустом, холодном тереме? – вздохнул Гришук. – А ежели и не одной, кто плечи твои нежные согреет? Кто к груди горячей прижмет?»

Шагнул он вслед за Метелицей в новую горницу и видит: сидит на престоле ледяном Ясночка его милая. В богатый наряд одета, жемчугами да каменьями украшена, только не весела совсем, потух огонек озорной в глазах, сидит, смотрит с тоской на камни драгоценные. Однако гусляра увидела – сверкнули глаза-яхонты, улыбка губки нежные тронула. Поднялась с престола, подошла к нему.

— Приветствую тебя, сказитель странствующий! Ты ли у ворот наших играл три дня?

Стоит Гришук, слова вымолвить не может. Рвется сердце Ясночке навстречу, так и хочется жену любимую обнять, губы сладкие дыханием горячим согреть, по стану гибкому руками скользнуть, сбросить прочь жемчуга и каменья да почувствовать, как прежде, как трепещет сердечко нежное, как прильнет к нему Ясна всем телом, обовьет руками ласковыми. Только видит гусляр: не узнает его жена, хоть и рада гостю, что одиночество ее скрасить готов.

— Что же ты молчишь, гусляр? – удивляется Ясна, в глаза его вглядываясь. – Али горло с мороза перехватило?

Хлопнула в ладоши, велела Метелице принести гостю сбитня горячего да обед теплый. Поворчала старуха, поохала, но ослушаться не посмела, принесла все, как велено было. Взяла Ясна кубок серебряный дымящийся, сама гусляру поднесла.

— Выпей, гусляр, сбитня, согрейся, отдохни за нашим столом, а после сыграй для меня.

Как ударил сбитень горячий в голову, растекся по жилам удалью молодецкой, распрямил Гришук плечи, взглянул на Ясну прямо, улыбнулся.

— Ты прости меня, княгиня, что не ответил на слова твои ласковые. Не от холода и не от голода – от красоты твоей дух захватило!

Вспыхнули щеки, опустила Ясна ресницы длинные, улыбнулась томно.

— А коли не озяб да не голоден, спой мне, гусляр, о далеких краях, где бывал ты.

Смотрит Гришук на свою Ясночку, глаз отвести не может.