Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 101

«Княгиня ли, царица ли, все одно – моей будешь!» – всплыли в голове слова, что в первую ночь жене любимой шептал он. Разгорелась, забурлила кровь. Кабы сидела Ясночка ближе – не утерпел бы, схватил и целовать принялся, пока сердце ледяное не растает в руках. Но далеко сидит милая, стол, белой скатертью крытый, между ними, словно поле снежное – ступишь на него, вмиг вьюга закружит, запутает.

Долго пел и играл Гришук, сердце замерзшее согреть старался. Уж луна на небо вышла да половину пути проделала, а Ясна все так же на него глядит: ласково, да не ро́дно, не узнает мужа любимого, что такой путь ради нее проделал.

«Да неужто нет такой песни, что лед проклятый растопит?! – рассердился Гришук. – Нет же, есть одна! Песня эта даже Горданино сердце, обидой злой закрытое, растопило, а уж твое сердечко и подавно согреет!»

Посмотрел Гришук на жену печально и завел песню про чужое платье. Послушала Ясна, нахмурилась, прервала его.

— Полно, гусляр! Непросты твои песни, будет мне о чем за шитьем поразмыслить. Лучше скажи мне, многое ты видел, многое знаешь, умеешь ли сны толковать?

Глядит на нее Гришук, едва не плачет: где ж ему, мужику простому, сны толковать?! И отказать нельзя: закроются за ним ворота ледяные, запрутся на сто запоров – и не увидит он больше свою Ясночку.

— Мудреное то дело – сны толковать, – ответил Гришук. – Но права ты, княгиня: многое я повидал на свете, много загадок непростых отгадал, может, и с твоей справлюсь.

И рассказала ему Ясночка сон, что снился ей прошлой ночью, про сокола с золотыми крыльями да скалу в море бурном.

«Этот сон разгадать нетрудно, – нахмурился гусляр. – Судьба наша в том сне. Паду я у ледяного терема, Морозом сраженный, а ты будешь до конца дней душою ко мне тянуться. Не бывать тому! Пусть умру, а изменить злой рок попытаюсь!»

— Истолковать твой сон несложно, – кивнул Гришук, а сам сумку расстегивает и шаль, Ладой подаренную, вынимает. – Крылья золотые – то шаль, что сама Лада мне поднесла, чтоб в холод лютый меня согревала.

Раскатилось сияние по горнице, словно солнце из сумки выплыло. Увидала Ясна шаль, руками всплеснула, засмеялась радостно:

— Ах, какой прекрасный платок! Точно солнце светит!

— И греет не хуже, – улыбнулся Гришук и шаль Ясне протянул. – Примерь, княгиня, никак по твоим плечам скроена.

Взяла Ясна шаль, на плечи белые накинула – окутало ее теплом, точно руки любимые обняли, радостно стало на душе. Смотрит на гусляра и будто видела его когда-то.

— Отчего мне лицо твое знакомым кажется? – спрашивает она Гришука и в глаза его вглядывается.

— А это другая часть твоего сна, – улыбнулся тот, и от улыбки этой сердце у Ясны затрепетало. А Гришук на Метелицу глаз скосил и качнул головой. – Да только не могу я тебе ее истолковать. Не для чужих ушей та сказка. Позволь, княгиня, на ушко тебе шепну.

Заворчала Метелица, заохала, но нахмурилась Ясна, рукой взмахнула повелительно да прочь отойти старухе велела, а сама к гусляру подошла, наклонилась поближе.

— Расскажи, милый мой гусляр, в чем смысл сна моего.

— Сокол тот – муж твой любимый, Гришук-гусляр, что через козни Морозовы за тобой на край света пришел да о сердце ледяное бьется, точно о скалу.

Схватил он Ясну, прижал к груди, стал в губы сладкие целовать жадно, шептать горячо: