Стена копий - Брэдли Бэлью Страница 171

— Зачем ты меня исцелила?

Лицо в зеркале рассмеялось.

— Неужели ты думал, что я тебя оставлю на поживу желтой лихорадке, дизентерии, тифу или, повелитель мой Гожэн прости, падению с дурацкой лестницы?

— Я не просил тебя этого делать!

Она уставилась на него с веселым удивлением.

— Почему же тебя это так возмущает?

Брама задумался. Любой убил бы за такой дар, так почему он возмущается? Ответ ему не нравился, но лгать ей было невозможно: она учует ложь прежде, чем он откроет рот.

— Потому что так я завишу от тебя. Словно ты становишься частью меня, навечно.

— Тебе это так отвратительно?

— А может быть иначе?

Шрамы, испещрившие его кожу, оставила Румайеш. Многие месяцы пытала его, пока Чеда не заключила ее душу в сапфир.

— Значит, хочешь, чтобы я забрала эту силу? Чтобы она исчезла, как не бывало?

— Да!

Румайеш помедлила.

— Ты ведь шутишь.

— Нет.

Они оба знали, что это правда. Эрек печально улыбнулась ему.

— Ну что ж…

Он почувствовал облегчение, но сразу же начал сомневаться в своем решении. «От чего я отказался…»

Эта мысль грызла его месяцами, пока он не попал в драку. Мужчина, обезумевший от лотоса, выхватил нож, когда они пытались ему помочь. Брама попытался обездвижить его сзади, но был серьезно ранен в руку. Рука зажила, не успел он лечь спать. Трусливый поступок, но он так никогда и не заговорил об этом с Румайеш. Несмотря на всю браваду, обрадовался, что сила все еще с ним.

«Неужто я буду жить вечно, – подумал он тогда. – Неужто вместе с Румайеш увижу конец мира?»

Тот же вопрос он задавал себе теперь, сжимая гвоздь, и не знал, какого ответа желает.

Он вонзил гвоздь поглубже в предплечье, в самую мышцу. Его тело чувствовало боль, как любое другое, но он слишком хорошо выучил бесконечные уроки Румайеш и больше не стыдился этого. Боль не казалась ему приятной или неприятной – она просто была, и он научился не обращать на нее внимания, даже проталкивая гвоздь сквозь собственную плоть. Закончив, он попытался быстро вытащить гвоздь: кожа натянулась, как ярмарочный шатер, но высвободила острие.

Кровь выступила сразу же, теплой струйкой потекла по руке, закапала с локтя, пачкая повязку на ноге. Он плотно прижал к ране бинт, но успел заметить, что она уже затягивается. Тысячи мыслей пробегали в его голове: это значит, что Румайеш жива? Ее мучают? А если и так, что мне с того? Желаю ли я, чтобы они ее истязали?

Он промыл рану, встал перед бронзовым зеркалом, тем самым, через которое так часто разговаривал с Румайеш, но теперь видел в отражении лишь замученного пытками человека. Как же часто он хотел умереть, когда был в ее власти! А она все удерживала его на этом свете, топила в боли, только чтобы вытащить и утопить снова. Когда-то он спрашивал себя, почему она так поступала, но ответы были просты. Ей нравилось причинять боль. Она винила его в том, что упустил Чеду, которую она для себя присмотрела. Ей хотелось умилостивить Гожэна, своего создателя, наслаждавшегося деяниями эреков.

Гомон просыпающихся Отмелей проник в окно, и внутри зашевелился неприятный червячок. Откуда эта пустота? У него все еще есть силы, он может продолжать то, что они с Джакс начали.

Но его не отпускало чувство…

Он подавил эту мысль, засунул ее глубоко-глубоко, чтобы не пустила корни в его разуме, и сломя голову сбежал по лестнице, поспешил в один из трех больших домов, которые они освободили под госпитали. Хотел забыться в работе. Помочь пришедшим за утешением.