Берсерка - Наталья Петренко Страница 177

— А матушка? Отец?

Торгрим сокрушенно покачал головой.

— Я не знаю, Торвейг.

— Что ж… – Девушка покачала головой. – Винтерхейма больше нет.

— Остались мы, – сказал кузнец, смягчая голос. – И ты мне дороже всего на свете, Торвейг. Я и сам не знаю, как так вышло. Дай мне один год.

— Год? – Торвейг подняла брови. И уголки губ тоже приподнялись, обозначая улыбку. – И что же случится, когда он истечет?

— Я посватаюсь к тебе, – серьезно сказал Торгрим. На его обветренном лице проступил румянец. – Я выстрою дом там, где ты захочешь. Для нас. Новый дом для тебя, Торвейг.

Берсерка смутилась, потупила взгляд. Ушла боль от ран, отступила усталость, притихла тоска. Сердце гулко стукнуло в грудную клетку, внутри разливалось живительное тепло. Так бывает, если шагнешь с мороза в жарко натопленную избу, протянешь руки к очагу, вдохнешь запах свежего хлеба, поднесешь к озябшим губам теплое пиво. И еще почувствовала Торвейг, как от синего взгляда кузнеца у нее слабеют колени и пересыхает во рту. Хотелось смеяться и плакать. Броситься ему на шею, спрятать лицо на широкой груди, и чтобы снова обнял, как той ночью на лесной поляне. Дышать его дыханием, целовать его, забыв обо всем на свете.

— Еще одно. – Торгрим резко выдохнул. Невозможные синие глаза были совсем близко.

— Что? – Он так и не выпустил ее руку, было горячо. – Что еще?

— Суд богов. – Кузнец переступил с ноги на ногу. – Мерет Сигватсдоттир.

Берсерка непонимающе помотала головой. При чем тут Мерет?

Торгриму явно было нелегко. Но он хотел быть честным с собой. И с Торвейг. Чем бы это ни обернулось в итоге. Он набрал воздуха в грудь.

— Мой отец раз показал мне чудо: взялся голой рукой за раскаленную полоску железа. И не получил даже малого ожога.

Торвейг расширила глаза.

— Я подумал было, что это колдовство. – Торгрим усмехнулся, но невесело. – Но все дело было в мази. Глиняный горшочек с плотно притертой пробкой. Потом я и сам попробовал.

— А Мерет?

— Мерет… – Торгрим прикусил губу. – Мерет пришла ко мне как-то раз. Принесла сломанный браслет.

Торвейг заволновалась. Кузнец выпустил ее руку.

— Я хотел ее удивить. Вынул из горна уголь и положил себе на ладонь.

— А она?

— Засмеялась. И в ладоши захлопала.

Торгрим помнил, как это было. Как зелеными звездами вспыхнули глаза дочери ярла Сигвата, как она улыбнулась, блеснув жемчугом зубов, как положила маленькую белую руку ему на грудь, а другой рукой коснулась волос. Не владея собой, кузнец сжал ее в объятиях. Красавица Мерет не отстранилась, не испугалась. Опустила длинные ресницы, гибко прильнула к нему всем телом, коснулась губами губ…

Потом Мерет плакала, отворотив свое прекрасное лицо. Она ведь любит Виглафа, своего жениха, сына ярла Рагнара. Но какая-то неведомая сила толкнула ее к Торгриму! О, что теперь будет?! Дочь Сигвата ушла под утро, взяв с молодого кузнеца страшную клятву: ни словечка никому не говорить. Нарушит Торгрим слово – и будет проклят во веки веков!

Берсерка качнулась, будто ее ударили в грудь. Синие глаза, яркие от непролитых слез, прожгли Торгрима насквозь.

— Это всё? – Голос Торвейг был похож на звук точильного камня.

— Всё. Прости меня, медведица. Если сможешь. – Торгрим повесил голову.

— Слушай мой ответ, Торгрим-кузнец, – севшим от ярости голосом сказала берсерка. – Я никогда – слышишь, никогда! – тебя не прощу! Я убью Мерет и убью тебя. Как бешеную собаку убью. Ты! – Торвейг хлестко ударила его по лицу.