Хроники новуса II - Наталья Бутырская Страница 3

Я открыл глаза и шумно вдохнул. Я жив. Я есть. И это было magnifice! Великолепно!

Мои спина и ноги упирались в противоположные стены, камень еще холодил кожу, но я не мерз. И живот больше не болел. Даже кровь внутри меня бежала как-то иначе — легко и в то же время яростно.

Что-то изменилось во мне, но я пока не знал, что именно. Если бы не стены, я выскочил бы в поле и мчался бы, пока не закончатся силы.

Потянулся к кувшину и выхлебал с треть воды. Наверное, зря. Кто знает, сколько мне тут сидеть? Может, день-другой, а может, и всю неделю. И кто знает, сколько я уже здесь просидел!

Скорее всего, я мог снова нырнуть туда, в отчимовы слова, снова ощутить и тот жгучий холод, и жар пылающего моря, и липкость серого пепла… Но я не хотел. Там, внутри, не страшно, просто слишком много всего. Как после самого развеселого деревенского праздника, когда обожрешься вкуснейшими пирогами и обопьешься сладкой медовицей, на другой день хочется тишины и простой кашицы на воде.

Я сел иначе, подогнул под себя колени, чтоб согреть задницу, и задумался, как же быть дальше. Как смотреть брату Арносу в глаза? Сейчас я не сомневался в том, что меня пытались отравить. За предательство наказание должно быть иным, как и говорил магистр. Что командор задумает в следующий раз? В келье ко мне не подобраться, ем я из общего котла с другими новусами. Не станет же брат Арнос убивать меня прямо на уроке?

Задумавшись, я не сразу услышал тихий, похожий на шелест, шум, будто прямо за стенами гулял сильный ветер или бились волны. Я навострил уши — делать-то всё едино нечего — ан нет, теперь на голоса похоже. Вернее сказать, на один голос. Он шептал-наговаривал verbum культа: «Revelatio veritatis illuminat animam». Мне даже стало стыдно, ведь я так и не смог приладить эти слова к себе, слишком уж они чуждые и неудобные, как одежда не по чину да с чужого плеча. И смысл их тоже непонятен. Откровение истины освещает душу! С душой-то всё понятно. Откровение — это вроде как открытие, то бишь сказать что-то. Истина значит, правда. Освещать — это показывать, делать видимым, зримым. Выходит, заветные слова культа означают: «Говорить правду всё равно что показывать душу». Ну, наверное, оно так и есть, вот только культ не упоминает, дурно это или хорошо. Я тоже могу сказать, что ягода кислая, но промолчать, ядовитая она или нет.

А голос всё не умолкал. Он нашептывал про верность культу, про воздаяние за добро и зло, еще что-то. Наверное, услышь я это раньше, перепугался бы до смерти и прикипел бы всей душой к культу, ведь вокруг сплошной камень, из-за толстой двери не доносится ни звука, может, подумал бы, что это глас того древа Сфирры, что растет во дворе замка. Но я уже пережил две попытки убийства, издевки Фалдоса и видения о каменном море, знал о колдовских зельях, что могут исцелить рану в один миг. Шепчущим голосом в пустой келье меня уж не напугать. Так что я отхлебнул из кувшина, устроился поудобнее и заснул.

* * *

Сколько времени я провел в той конуре… Без единого лучика света, без съестного, без петушиного крика или других звуков, кроме неугомонного шепота, было не разобрать. Я спал, когда хотелось спать, справлял нужду в дыру, пил воду, вспоминал былое и ждал. И почему магистр сказал, что это сложное испытание? Гораздо тяжелее было лежать после порки в скрипящей лачуге, слушать злобные придирки Пятки, чувствовать грызущий голод в кишках, ждать, когда же вернется Воробей, надеяться на лишний глоток скудной похлебки и думать, что я уже никогда не исцелюсь, не окрепну, останусь калекой и буду уповать лишь на людскую милость. А какая там милость, если эти самые люди меня и приговорили к порке?