Сердце и порох - Э. Б. Голден Страница 3

Однажды утром, когда мне было шесть, а может быть, семь, я выбралась из колючих объятий горы одеял, служивших мне постелью, и стала на ощупь пробираться к выходу сквозь вешалки с костюмами, болтающимися под потолком, подобно подвешенным трупам. Типичный для округа Зет многоэтажный дом скрипел, наполненный звуками раннего зимнего утра: в соседней квартире шептались мальчишки, сверху кто-то метался туда и сюда, вдали смеялась пьяная уличная толпа.

Я замерла, коснувшись пальцами ледяной задвижки, и представила себе ждущую за дверью картину. Там мерцала газовая лампа, не освещая ничего, кроме отцовского лица, словно весь мир был холстом, а он – пятном краски на нем. Меня мог встретить крючконосый пират, усатый бизнесмен или тощий трубочист. Пальцы ног стремительно леденели в порванных носках, а я лишь молилась, чтобы на этот раз отец был в каком-нибудь из своих безопасных образов, а не в том, который так меня пугал.

Приоткрыв дверь, я выглянула наружу. В отблеске золотого света сияло странное округлое лицо. Я замерла. Этот образ был мне незнаком.

— Доброе утро, милая, – сказал отец, сидя за нашим столом, и повел своими новыми усами.

На полосатом пиджаке блестела цепочка часов, а под рукой примостился небольшой цилиндр. Шикарные детали мужского костюма кого-то из управляющего класса. В этих прокуренных стенах он выглядел слишком чистым, слишком чинным на фоне пустой корзины из-под пайков. Но папа вообще редко казался на своем месте в нашей квартире, какое бы лицо ни надевал.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тускло-карего цвета, как и мои. Иллюзия не могла менять цвет радужки, так что я всегда искала в них другие знаки: отблеск злости, вспышку нестабильности, туман покоя. Но тем утром они мерцали чем-то новым и странным. Мои пальцы сжались на дверном косяке.

— Кто ты? – спросила я.

Улыбка на лице необычной новой личности смягчилась.

— Меня зовут мистер Финвейнт. А ты сегодня Афина, моя дочь.

Закружилась голова. Вот оно. Я тренировалась так долго, что уже сама не помнила, когда начались мои тренировки, и вот наконец-то он был готов взять меня с собой.

Я не пошевелилась, и папа встал и обошел стол. Когда он присел передо мной на корточки, я отшатнулась, но он взял меня за руку, да так нежно, что я поежилась.

— Пора, Фирин, – сказал он, доставая из кармана синюю ленту управляющего класса.

Согласно ставскому режиму, все зарегистрированные жители города были обязаны носить ленты-браслеты, отмечающие их класс. У нас с отцом регистрации не было, зато имелись ленты всех цветов.

Повязав браслет мне на руку, он задрал рукав моей ночной рубашки, обнажив тонкий шрам в форме креста на плече:

— Что это такое?

— Моя иллюзорная метка. – Этот шрам давал нам способность менять свое лицо. Помимо цвета глаз, это было единственным, что я унаследовала от отца, и единственным, что иллюзия не могла изменить.

— И?

— Ни ее, ни мои иллюзии никогда и никому не показывать, – отчеканила я.

Это было первым отцовским правилом. Всего их у него было десять, и я их уже давно выучила наизусть. Но это было самое важное.

— Именно. – Он опустил мой рукав. – Знаешь почему?

— Потому что люди захотят причинить нам вред.

— Точно. Если люди узнают, что мы можем делать то, о чем они слышали лишь в легендах, они захотят либо использовать тебя, либо убить. Понимаешь?