Обмен по-кошачьи, или Девять жизней на двоих - Алекса Вулф Страница 41

— Может быть, — улыбнулась Муся и потрепала меня между ушами.

— Я бы с радостью закрыл глаза на эти правила, — вдруг признался Волков, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Но не могу. Вы уж простите своего строгого начальника.

Он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, почти домашней, что моё сердечко сладко замерло, будто предвкушая что-то волшебное.

— Мы поняли, Александр, — кивнула Муся, поднимаясь. — Спасибо, что объяснили. И спасибо, что не накричали.

— На вас невозможно повышать голос, — улыбнулся он, и в его глазах заплясали озорные огоньки. — Вы обезоруживаете.

Если бы на месте Муськи была я, то слова босса точно заставили бы меня застыть в полупривставшем с кресла положении. Но, к счастью, пока моим телом “рулила” Муська, а на неё слова Волкова не производили такого мурашечного впечатления, как на меня.

Попрощавшись с боссом, мы вышли из кабинета. До самого коридора шли в гробовом молчании, под прицельными взглядами коллег. И лишь в самом коридоре, оказавшись в относительной безопасности от чужих ушей и глаз, я смогла выдохнуть.

— Он прав. Чёрт возьми, он прав. Но как же обидно.

— Он не хотел, — сказала Муся, прижав меня к себе. — Я видела. Он и сам расстроен.

— Знаю, — вздохнула я. — Поэтому и обидно вдвойне. Не могла эта Наталья подольше не замечать нарушения правил!

Муська едва слышно хохотнула. Я же, выплеснув эмоции, наконец тоже успокоилась.

Буря миновала, шторм закончился без жертв, а моя маленькая лодка всё ещё была на плаву.

Вечером мы сидели дома и пили чай.

Муська молчала, но как-то спокойно, расслабленно. Чувствовалась от неё непоколебимая уверенность в том, что всё будет хорошо.

Я же сидела на подоконнике, глядя на танцующие снежинки за окном, и думала. О том, как сегодня Муся отстаивала наши границы. О том, как Волков (который, скажем честно, мог бы просто приказать) извинялся за поведение Натальи и пытался мягко объяснить свои требования. О том, как мир вокруг стремительно менялся, и вместе с ним менялась и я.

— Мусь, — сказала я позже, когда мы ложились спать. — А ты заметила, как он на меня смотрел? Не на тебя — на меня? Когда говорил про “околдованного”?

— Заметила, — спокойно ответила кошка, сворачиваясь в позе эмбриона, — привычки кошачьей натуры. — Ты ему нравишься. Твоя кошачья версия.

— Дурочка ты, — фыркнула я беззлобно, но от её слов внутри разлилось приятное тепло.

Нравлюсь. Я ему нравлюсь.

Не знаю, видно ли было по кошачьей морде, но душа моя улыбалась.

— Я кошка, — напомнила Муська. — И знаю, о чём говорю. Он задерживал взгляд. На тебя смотрел. Не на меня, а на тебя, маленькую и пушистую.

— Это потому что я пушистая, — буркнула я, совсем смутившись.

— Это потому что ты — это ты, — ответила Муся и закрыла глаза. — Спи. Завтра новый день. И, может быть, нас ждут приятные новости.

* * *

Но утром ничего не произошло. Я с волнением матери, собирающей ребёнка первый раз в первый класс, давала наставления Муське перед первым самостоятельным рабочим днём. Но кошка была максимально спокойна. Она уверила, что уже давно запомнила всё, что следовало знать. А статьи она всё равно принесёт домой перед тем, как показывать начальнику.

Проконтролировав её внешний вид и заставив несколько раз продиктовать мне порядок действий, вплоть до того, на какой транспорт садиться и во сколько, я с сожалением уставилась на закрывшуюся за Муськой дверь.