Попаданка. Комедия с бытовым огоньком - Елена Саринова Страница 48

Не думаю, что Ганночка, вытянувшая сейчас шейку меж наших мужчин, поняла, кто она есть. Меня саму Нифонтий только вчера озадачил характеристиками будущих ведьминых «нечистых знакомцев». «Лесная русалка» в списке тоже была (парой лишь фраз еще) — белокурая красавица, весьма любящая щекотать. Однако, наша сдержанная Ганна в напяленном на белобрысую макушку венке из кувшинок, вдруг, вспыхнув ярким румянцем, смутилась… Ядреный же дым!

— Максимка, здоров! — не пойму, Мирона на самом деле данная картина всё более веселит⁈ — Барыня, это… Да ты ж сопляк еще, чтоб тебя нашей госпоже представлять!

— Я могу и сам, — выпятил с мешков худую грудь паренек.

— А, ну! — рявкнул мой управляющий. — Заканчивайте оба ваш…

И я закончила:

— … цирк с конями.

Говорю же, «веселый и злой мой азарт». И больше по ходу пьесы, не напоминаю о нем. Но, вы запомните: он хронический.

Ганночка, вдруг, с совершенно ранее незамеченным кокетством, прыснула в узенькую худую ладонь. Я, вздохнув, склонила голову набок и упёрла руки в бока. Мальчишка с уважением на всё это зрелище залихватски задорно присвистнул:

— Ох, ты ж… Барыня, если вы до батьки моего, то он там, — и кивнул в сторону доски, криво переброшенной в береговую траву с баржи. — А тут подо мною ваши дубравные жёлуди́. Из вашей дубравы. На продажу.

— Так я и знал, — зло сплюнул в сторону Степан Борисович Костров. — Жадность твоего батьки шире законных берегов… Варвара Трифоновна? — мужчина обернулсяко мне.

— Да-а? — неотрывно глядя на мальчишку, пропела я в ответ.

— Вам бы с Ганной вернуться назад, Мирон вас проводит. А я тут один с ними, сам…

Еще чего! И вообще, меня очень сильно волнует сейчас немного иной вопрос:

— Максим, а за что ты такой злой на своего отца?

Но, тут вновь и уже предсказуемо вмешался Мирон:

— А за что ему добрым к Филиппу Макарычу быть? Он от второй его, нелюбимой жены. И понукают всем немалым двором.

Малец, скосившись на Мирона, сквозь зубы процедил:

— Я др-раться умею хорошо. Научился ужо.

Тот выдохнул, как показалось, с сочувствием к мальцу:

— Ага. И единый, кто защитит, сам уж старик — дед евонный. Отец умершей мамки.

— Он его сдал!

Кажется, на несколько мгновений над березовой заводью повисла осязаемо тяжелая тишина… Я, нахмурив брови, с необъяснимой осторожностью подала в ней свой голос:

— Куда?

Максимка, вдруг с присвистом выдохнул, вытянувшись словно короткая худенькая струна:

— А в Хатанки, барыня. В нищий приют. Отец Василий туда и увез. И я сам там уже бывал. Три раза деда навещал, когда отец Василий туда еду и вещи возил. Там хорошо… Только тесно… А вы знаете, барыня, каким мой дед Емельян работником ценным был? Он этими, — внезапно голой ступней топнул по мешку мальчуган. — жёлудями при вашем родном деде и занимался. Чего только умного про них не знал! Сам собирал, когда надо было, сам вымачивал их и сушил. Он всё умел. И еще бы смог. Но, теперича…

— Понятно, — прищурившись на баржу, кивнула я.

И только сейчас заприметила сидящего недалеко у мешков, полупрозрачного, невидимого для окружающих духа. Дух, поймав мой взгляд, будто из солидарности закатив к небу котовьи очи, вздохнул:

— Все это красиво драматично, хозяйка. Однако, главных действующих лиц выкуривать на свет уж пора. А то увидали вас в щёлку и сидят теперь тихохонько в конуре. Их, кстати, трое: капитан, машинист и сам наш дорогой староста. Но, первые двое ни при чем. И я пошел. Ждите!