Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 6

Гришуку порой тоже тяжело без бабки: щи варить худо-бедно научился, да все не те, и пироги не те, и каша. А горше всего без сказок бабкиных. Хоть и стыдно, взрослый уже, на вечерки ходит, на девушек глядит, а все нет-нет да вспомнит, как зимними вечерами бабка ставила на стол мед и молоко и принималась рассказывать то про деву-птицу, то про лешего, то про знахаря из соседнего села. Но чаще всего вспоминается та, что про чужое платье, да вот беда: ни одного имени Гришук припомнить не может. По первости, бывало, деда просил рассказать, да тот только отмахивался и за стопкой тянулся, Гришук и отстал. А как старше стал, сделал себе гусельки звонкие, обучился сам сказки под них сказывать да песни певать.

Полюбились деревенским его песни и сказки, все гусляра привечали, на каждый праздник звали, на плату не скупились. Раньше жили с дедом тем, что лес послал, а теперь все купить могут: и муки, и мяса, и сладостей ярмарочных, да только много ли двоим надо? Избу подновили, лошадь с телегой взяли и живут себе тихо.

— Взрослый ты уже совсем, Гришук, – вытерев наконец слезы и хитро прищурившись, протянул дед.

Знал Гришук, к чему дед Наум такие разговоры заводит. Как минул Гришуку девятнадцатый год, принялся дед ему про жену говорить: мол, пора бабу здоровую да работящую подыскать.

— Нельзя мужику одному жить, Гришук, дичает наш брат без бабы.

Дед потянулся вторую стопку налить, но Гришук не дал, убрал бутыль в сундук, на замок запер, а ключ к себе на пояс повесил:

— Полно, дед. Помянули – и будет. Забирайся на печь, а я пойду. Нынче именины у Яровых, звали поиграть. Ложись, не жди, я избу запру.

— Вот и славно. – Дед сразу повеселел и, кряхтя, полез на печь. – Заедь там на выселок, Епифану шкуры отвези.

— Отвезу. – Гришук закинул гусли за спину, взял шкуры и задул лучину. – Спи, дед.

— Что делать в старости, только спать и остается. – Наум забрался на печь и принялся трясти одеяла. – А твое дело молодое. Погуляй, повеселись да к девушкам приглядись. Пора, Гришук, покуда у меня еще ноги ходят, сосватать за тебя красавицу-умницу. А то помру, так бобылем и останешься.

— Спи, дед, – повторил Гришук и вышел за порог.

Не по душе были ему разговоры дедовы. Хоть и вьются девки вокруг молодого гусляра, хоть и звенят колокольчиками серебряными голоса их под гусли, да только одно дело петь да плясать, а другое – хозяйство вместе ладить. И живут вроде небедно: в соболях ходят, кисель медом со своей пасеки заедают, изба крепкая, да не каждая рада будет к ним пойти. Глубоко в лесу их изба, верст десять до села, к подружкам не находишься, на ярмарки не наездишься – Гришук целыми днями в лесу пропадает, а вечерами гуслярничает. Дед Наум к старости ворчлив да капризен стал, что дитя малое, с ним целые дни сидеть ни у кого мочи не станет, а как помрет, и того хуже будет одной в лесу дремучем. Почто Гришуку жена, которая станет за глаза его лешим звать да всю жизнь поминать, что с людьми разлучил? Он бы, может, и посватался, коли нашел бы такую, от которой сердце заходится (так дед о бабке в молодости говорил), да где ж такую возьмешь? Все села окрестные обошел с гуслями Гришук, даже в город на ярмарку не раз и не два шкуры возил, да все не глянется никто.

«Заеду наперво к Епифану, у него две дочки на выданье. Они и от людей вдали жить привыкшие – выселок-то три двора, – и старшая собой вроде недурна. Прокатимся вместе до села, все веселее, чем одному», – решил Гришук и пошел лошадь запрягать. Застелил телегу шкурами, бросил кульки орехов да ягод сахарных и поехал на выселок.