Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 7

Едет и диву дается: уж давно вересень[1] на дворе, а на деревьях все листья зеленые. Только на веточках, что к самой дороге клонятся, золотые монетки блестят.

«Знать, поздняя зима нынче будет, – смекнул Гришук. – Может, и правда, жениться успею».

Налетел ветерок, натряс полную телегу золотых монеток березовых. Остановил Гришук лошадь, к лесу повернулся:

— Никак и ты меня женить решил, что полну телегу золота насыпал! Так помоги же невесту выбрать, чтоб и тебе по вкусу пришлась, чтоб не обижал ее, покуда меня дома нет.

Зашумел лес, бросил гроздь рябины в телегу, Гришука в спину ветром подтолкнул, мол, поезжай. Рассмеялся Гришук, поднял рябину, на лавку положил.

— Смотри же, старый, чтоб не тебе одному, а и мне люба была! С Ягой жить не стану!

Тронул коня, быстрее поехал. Радостно на сердце, светло, так бы и взял гусли. Одна беда: кто лошадью править будет? Да только разве ж это беда для молодого парня – Гришук и без гуселек петь горазд. Звенят бубенцы на всю округу, а громче их голос молодой сильный разливается. И лошадь веселее пошла, лес кругом ветками машет, точно девушки лентами. Танцуй-пляши, березняк молодой да старый! Едет твой Гришук невесту себе смотреть!

Как по лесу ехал парень молодой,

На лошадке да на резвой, на гнедой.

Ехал-ехал молоде́ц тот неспроста,

Ехал мо́лодец невестушку искать!

Эй, дед Лесовик, выводи дочерей,

А я выберу из них да порумяней, постройней!

Не возьму я твою рыжую сосну,

Как с сосной в смоле-колючках не усну,

Не возьму березу в жены, не проси,

У нее вся кожа белая в грязи!

Эй, дед Лесовик, выводи дочерей,

А я выберу из них да порумяней, постройней!

С хмурой елью жизнь веселую не жить,

Она всякого горазда схоронить!

И осина чересчур твоя тонка,

У иной потолще левая рука!

Эх, дед Лесовик, разгоняй дочерей,

На деревне девки краше, и румяней, и стройней!

Так и влетел с бубенцами на двор к Епифану. А как влетел, так и застыл. Стоит у ворот девица, точно из сказки вышла: стройная, что твоя осинка, коса русая до земли вьется, глаза, что озера бездонные, щеки солнце заходящее так румянцем и разрисовывает. Подавился Гришук песней залихватской, с телеги насилу спрыгнул, да дальше ни шагу, все смотрит на девицу. Храпит лошадь от быстрой езды, трясет головой, звенят бубенцы под дугой – ничего не слышит Гришук, только сердце так и грохочет в груди, точно молот в кузне.

«Как увидел я Марфу, так и встал столбом посередь улицы, и дышать забыл, – вспомнился Гришуку рассказ Наума, – не то что дорогу, только сердце в груди забухало сильно так, да во рту, как с похмелья, пересохло. Испугался, жуть, думал – помираю! Насилу до дому доплелся, брату старшему рассказал. А тот как давай хохотать!

Вспомнился Гришуку рассказ Наума:

— Не помираешь ты, – говорит, – дурень! Любовь это! Иди к отцу да проси сватов засылать, покуда не опередил тебя кто».

«Не соврал дед», – подумал Гришук, а сам взор отвести страшится: девица как есть сказочная, вдруг пропадет.

— Гришук! Гришук приехал! – зазвенели в доме девичьи голоса, и на крыльцо выбежали две дочери Епифана: румяные, смешливые, в веснушках озорных. Про старшую, синеглазую Арину думал Гришук, едучи через лес. Да не во сне ли то было?

— В дом пошли, негодницы! – прикрикнул на них Епифан. – Не по ваши души он приехал. Знать, шкуры привез.