Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 61

— Отдавай мои гусельки, – говорит.

— Сперва плата, потом товар, – усмехается Гришук, а сам все играет.

Подплыла Дуня ближе, бросила зеркальце под ноги гусляру.

— Забирай свою плату, а мне гусли отдай! Весь день о них думала!

Рассмеялся Гришук, поднял зеркальце, гусельки на траву положил и отошел от греха подальше: нелегко было русалке с зеркальцем расставаться, как бы утопить ни попыталась. Но Дуне не до того: подтянулась, ухватила рукой гусельки, и глазом моргнуть не успел Гришук, как она уж под водой скрылась.

— Пусть радуют тебя и Микиту эти гусельки! – крикнул ей вслед Гришук, а сам стал к зеркальцу приглядываться: неужто и правда покажет все, что пожелаешь?

Огляделся по сторонам, наклонился пониже и просит шепотом:

— А покажи-ка, зеркальце волшебное, мне мою Ясночку.

Засветилось зеркальце, побежала рябь по стеклу, как по воде, и видит Гришук окно решетчатое, у окна сидит его милая, нитки пальчиками перебирает и вдаль глядит внимательно, точно высматривает кого в вышине, а глаза-то печальные, усталые, щеки румянец не красит, губы нежные подрагивают чуть-чуть, да не в улыбке. Тяжело на сердце стало, горько, так и хочется Гришуку милую обнять, пряди ее шелковые между пальцев пропустить, уста сахарные поцелуем разомкнуть. И тянется уже невольно к холодному стеклу, да не достать до любимой.

— Потерпи, зоренька моя ясная, скоро свидимся, скоро вызволю тебя из неволи, – шепчет Гришук.

Долго любовался он на Ясночку свою, много слов ласковых и горячих шептал, но не услышать ей слова заветные, не унять тоску сердечную: сидит Ясна у окна и вздыхает тяжело. Упала слеза на зеркало, задрожала гладь, разом пропала дорогая сердцу картина. Вздохнул Гришук, зеркальце за пазуху спрятал, встал с коряги, а напротив него водяной Микита сидит и смотрит исподлобья.

— Правду говорил, любишь жену, – усмехнулся Микита. – Ишь, как к зеркалу-то всем нутром потянулся.

Нахмурился Гришук, отвернулся: не по нраву ему, что чужие глаза момент сокровенный увидели. Да только водяной едва ли его корить станет.

— Не серчай, брат, не со злым умыслом я тайну твою подглядел, а и мешать не хотел. Отчего ж ты мне правду не сказал сразу?

— Ну и стал бы ты меня слушать спросонья? Стал бы ради чужой жены свою радости лишать? – буркнул Гришук, а сам все зеркальце к груди прижимает, образ любимый в памяти лелеет.

— Твоя правда: Дуняшу бы огорчать без нужды большой не позволил, – согласился Микита, сел на ствол поваленный и ногами босыми в воде студеной болтать стала. – Ну а теперь расскажи толком, почто ты один скитаешься, коль жену так любишь?

— А ты Дуню почто утопил, коли любишь так? – отозвался Гришук недобро. – Почто с солнцем ярким да с отцом любимым разлучил?

Микита голову вскинул, глядит исподлобья, хмурится да видит, что Гришук не со зла спросил, с языка сорвалось.

— Давай меняться, гусляр? Ты мне свою историю поведаешь, а я тебе свою.

«Отчего бы и правда не поделиться с ним? – думает Гришук. – Он смеяться и смотреть недоверчиво не станет: сам не человек, так и не удивится, что жена моя тоже не нашего роду-племени. И про любовь знает, видать, не меньше моего – не поглумится».

Сел Гришук на корягу, листик заветный к сердцу прижал и рассказал товарищу нежданному про судьбу свою непростую да про любовь, что, почитай, за край света ведет. Рассказывает, а сам чувствует, словно листок в руке его нагревается и от него по ладони тепло разливается. Хоть и горько про Ясночку в неволе думать, а все ж радостно, что есть она у него, ждет его и всегда ждать будет, покуда не найдет он дороги к ней.