Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 73

Откинулся Гришук на ствол толстый и принялся перебирать струны да за лешим одним глазом поглядывать: а ну как притворится успокоенным, а сам прыг – и в заросли, все ж таки черт лесной, не человек. Но Афоня безмятежно жмурился на солнце и подпевал старинный мотив, и Гришук понемногу успокоился и запел. И понеслись перед глазами небеса высокие, птицами усыпанные, рукава речные, что поля и леса обнимают и на волнах, точно дитя, качают, листьев осенних суетливый хоровод, и за всем этим – образ любимый за морозным стеклом.

Глава 33

Под корой да под сучковатой

Сердцевина живая кроется.

Под брадою да под косматой

Сердце доброе бьется горестно.

— Тише ты, не буди, – шикнул Гришук на прискакавшую белку. – Умаялся он с вами, пусть подремлет.

Но белка ловко увернулась от гусляровой руки, прыгнула прямо на голову лешему и принялась беспокойно лепетать ему в самое ухо. Дед Афоня схватил рыжую за хвост и хотел было отшвырнуть подальше, но та, не переставая сердито тараторить, укусила его за палец.

— Ах ты, воротник бабий! – рассердился спросонья леший. – Чего покою не даешь?

Белка визгливо крикнула что-то и обиженно отвернулась, качаясь на хвосте. Афоня отпустил ее и подскочил на ноги.

— Тьфу ты, бестолковая! И чего сразу не разбудила?!

Он попытался сделать шаг, но круто накренился влево и снова повалился на землю.

— Напоил меня, бессовестный гусляр! – ворчал Афоня, пытаясь подняться. – Ажно ноги не держат!

— Да куда ж ты собрался, дед Афанасий? Мы ж только петь начали.

— Иди с мужиками пой, – отмахнулся леший, снова насупливая мшистые брови. – Не до тебя сейчас!

Гришук пожал плечами и убрал гусли в кожух.

— Этак ты к утру до дома доберешься. Дай провожу, а то, вижу, торопишься.

— Как тут не торопиться, когда дитя плачет? – вздохнул Афоня, опираясь на руку гусляра. – Проголодался поди внучек мой, а меня рядом нет, вот и расплакался.

— Внучек? – удивился Гришук.

— Внучек-внучек, – кивнул Афоня, с трудом волоча ноги. – Махонький совсем, а голосище-то ого-го! На весь лес!

Гришук прислушался, пригляделся: на деревьях суетились белки, спугивая крикливых птиц, в кустах шуршало и похрустывало, точно кто шишку лущил, в вышине, над белками и птицами, прокатывался по сонным макушкам ветер, огромной ладонью оглаживая косматую гриву. И ни слов, ни плача.

«Чудится старику на хмельную голову, – решил Гришук. – Откуда у лешего внук? Ну да бог с ним, мне бы козу найти да Ладе привесть».

Вдруг слышит: и правда, плач детский сквозь лесные шорохи пробивается, да сердитый такой, требовательный! И Афоня услыхал, головой закивал, заторопился, в корнях путаясь.

— Иду-иду, Митюша! Иду, внучек!

Хотел было гуслярову руку выпустить, да ноги с меду не держат, поворчал, а делать нечего – не дойти самому. Далеко раскатывается по лесу детский плач, всех переполошил, перетревожил. Идут Гришук с Афоней, а навстречу то белка спрыгнет, заругается, то заяц из кустов под ноги бросится, то птица выпорхнет, и все к лешему, а тот только охает и быстрее идти старается. Наконец совсем близко крик послышался, ступил Гришук вслед за лешим сквозь полосу темных елей – вынырнула из ниоткуда избушка, такая же мшистая и дряхлая, как сам леший, только вместо бороды плющ по самые окна затянул. А у избушки под коновязью крытой люлька на столбах раскачивается, криком заливается. Афоня руку Гришукову выпустил да к люльке, о столб оперся, наклонился и гладит кого-то. Перестало кричать, захныкало обиженно, заворчало тихонечко жалобно. Подошел Гришук ближе, видит: лежит в люльке мальчонка махонький, рыженький, в конопушках весь, носик острый, глазенки, точно плошки, огромные, и к Афоне ручки тянет.