Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 74

— Да не могу я тебя взять: уронить боюсь, – развел руками леший. – Напоил деда-то гусляр, вишь, на ногах едва стою.

Мальчонка видит, что на руки его не берут, открыл рот пошире и давай опять лес криком донимать. Заохал, зашикал на него Афоня, принялся люлечку качать да бормотать что-то напевное – прислушался мальчуган, да все не успокоится никак, ручонки в рот тянет, кулачки мусолит.

Приметил это Гришук и говорит:

— Дед Афанасий, так он у тебя голодный!

Старик спохватился, хлопнул себя по лбу.

— А и правда! До свету еще кормил ведь! Вот бестолковый у тебя дед-то, Митюша!

Мальчик точно понял, приумолк, глядит на деда глазенками-озерами. Афоня люлечку покачал немного, пальцем внуку погрозил.

— Ты лежи тут тихо, а я пойду козочку подою.

Стоило деду пропасть с глаз, как внук снова раскрыл рот, но Афоня не вернулся, а, спотыкаясь, направился в избушку, только на ходу крикнул гусляру:

— Поиграй ему покуда, Гришук, будь другом. А то ведь оглохнем, пока доить кончу.

«И то правда, – согласился Гришук, доставая гусли. – И откуда в таком маленьком столько голосу?»

Сел на лавочку возле люльки да принялся струны перебирать, колыбельные вспоминать. Мальчонку звуки незнакомые с крику сбили – замолчал, слушает, только изредка, как голод напоминает о себе, попищит жалостливо да снова смолкает. А дед Афоня из избушки вышел, огляделся, Гришука увидел – и замер на пороге. Постоял так, повздыхал и вышел, а за собой козу вывел, да непростую, шерсть под солнышком так и вспыхивает искорками, так и струится по бокам ручьями золотыми, а на боку гребень деревянный запутался. Подвел Афоня козу поближе, зыркнул снова на Гришука, привязал ее и доить принялся. Потом достал откуда-то пустой коровий рог, налил в него молока жирного и над люлькой склонился.

— На вот, голосистый, покушай.

Мальчонка схватил руками рог и принялся жадно сосать прикрепленный к нему кожаный мешочек.

— Ишь, ты, голоднющий какой! – удивился Афоня. – А говорят, этим молоком всю землю накормить можно. Неужто Митюша больше Земли-матушки съесть может?

— Значит, знаешь, чью козу свел? – откладывая гусли, спросил Гришук.

Афоня вздохнул и посмотрел на внука.

— Как не знать! Не всякая коза золотую шубу носит. Да я не уводил: она всегда в лесу моем бродит, услыхала, что Митюша плачет, и пришла, ну я ее веревочкой-то и привязал. – Он повернулся к Гришуку и посмотрел на него голубыми глазами, такими же большими и невинными, как у Митюши. – Я ж не для своего удовольствия: мне внука кормить надо! Он, вишь, махонький совсем, только молоко и может сосать. А теперь козу заберешь, что кушать будет? Помрет ведь.

Старый леший всхлипнул и стер крупную слезу.

Гришук отвел взгляд и задумался.

— А откуда он вообще у тебя взялся? Человеческий же вроде.

— Эх-эх, – вздохнул Афоня, забрал у Митюши пустой рог и принялся качать люльку. Мальчишка зевнул и стал жмурить глазки. – Ясное дело – человеческий, мои-то пра-правнуки уже давно сами бородатые ходят. А этот… Да кто его знает, откуда взялся. Месяц назад пришла откуда-то ночью девка нездешняя, принесла кулек этот, на пенек положила да и оставила. Я было на село его принес – не признает никто, ну оно и понятно: там своих ртов хватает. Хотел Кикиморе подкинуть, все ж таки баба какая-никакая, – не взяла, только и посоветовала, что молоком коровьим или козьим кормить по пять раз на дню. А тут коза эта подвернулась, ну я и оставил его себе, не бросать же в лесу одного: пропадет, мал больно. Теперь вот не знаю, как быть: и козу вертать-то надо, все поля посохли, думаешь, не вижу, и голосистый этот крепко за душу взял, зараза!