Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 76

Как услышал Гришук про Хозяина, чей дом на границе со смертью стоит, защемило сердце, брызнули слезы из глаз: коли в царстве его Ясночка, так не вернуть ее уже, только следом идти.

— Не спеши печалиться, – утешает его Юн. – Стрыйчич мой хоть и суров, да знает, что такое любовь настоящая. Не один он живет в мрачном дому, а с женой любимой, которая не побоялась за ним следом грань ту переступить. А твоя история и каменное сердце растопит. Только не таись от него, все как есть выложи. Он за честность добром платить умеет.

Снарядился Гришук, взял у Лады гребень узорчатый для Горданы да шаль златорунную для Ясночки милой, плечи ее нежные согревать, простился с хозяевами и в путь с сердцем тяжелым двинулся.

* * *

— Далеко собрался, Гришук? – у самого перепутья окликнул его знакомый голос.

Оглянулся гусляр, а по левую руку от него на пенечке дед Афоня сидит, внука на руках качает да щурится лукаво. А рядом козочка белая пасется и тоже все на гусляра поглядывает.

Улыбнулся Гришук, остановил Гнедушу.

— Вижу, добралась до вас козочка. По вкусу Митюше молочко ее?

Усмехнулся леший, козу за веревочку дернул, чтоб далеко не отходила.

— Ничего, кушает. Да я чего здесь сижу-то спозаранку? Тебя, Гришук, поджидаю.

— Это зачем же? – удивился Гришук. – Разве что чарочку на дорожку выпить?

Леший скривился, замахал рукой.

— Ой, иди со своими чарочками к мужикам деревенским, коли охота есть, а честного лешего нечего спаивать! Тут дело другое: я, знаешь, в долгу оставаться не люблю, а тут, получается, я тебе должен. Говори, чего желаешь, – исполню. Да поскорее, пока внук-то не проснулся.

Усмехнулся Гришук, плечами пожал.

— Да ничего мне от тебя не надобно, дед Афанасий! Расти внучка да в мире с людьми живи, так и мне забот меньше станет.

Тронул лошадь и поехал дальше. Однако ж на следующем перепутье опять леший на пне сидит, поджидает.

— Ты от меня не отмахивайся, Гришук: не так часто я людям добро предлагаю. А тебе, вижу, помощь нужна: на душе-то больно тяжко.

Остановился Гришук, задумался.

— Тяжко, дед Афанасий, чего таиться. Да только не в твоей это власти – думы мои горькие развеять, душе моей покой подарить. Еду я к самому Хозяину иномирному о жене любимой справиться: уж четвертый месяц по белу свету ее разыскиваю, да вот нынче след потерял. Только не знаю, примет ли он меня али прочь погонит.

Как услышал леший про хозяина иномирного, покачал головой.

— Не жалует Хозяин-то людей: много зла они любимой его в свое время сотворили. Ну да я, как смогу, подсоблю: отправлю ему весточку о тебе, попрошу мой должок закрыть да тебе помочь. Он над всеми лешими голова, не любит шибко, когда в долгах мы ходим.

Поклонился Гришук лешему.

— Ай да спасибо, дед Афанасий! Многие леты здоровья тебе и внучку твоему!

Подмигнул леший гусляру, махнул рукой и пропал, как не было, а Гришук своей дорогой поехал.

Глава 35

У всякой беды человечье лицо,

У всякого горя – глаза людские,

У дома лихого – гнилое крыльцо,

У дома лихого – глаза пустые.

Закрутилась ниточка, заплелась жгутиком тонким да и затянулась узелком. Заскользила бисеринка по тугой дорожке, пробралась кое-как через жгутик, а на узелке засела – и ни туда, ни сюда.

— Тяни-тяни, не то растает сейчас, – зашептала Метелица, и Ясна с силой потянула бусинку. Дернулась, застонала и порвалась нитка, упала бисеринка на стол, растеклась маленькой капелькой.