Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 77

— Не ложится летом зимний узор, – вздохнула Метелица и протянула Ясне серебряный кувшин. – Будешь мучиться, хозяюшка: все пальчики-то исколола, водицей студеной их обмокни, чтоб не жгло так.

— А мне и не жжет, – отмахнулась та и задумалась, солнечный луч разглядывая.

— Сполосни, сполосни, – не унималась Метелица. – Хочешь, и льдинку принесу, приложишь.

— Подожди, – остановила ее Ясна, а сама все за лучиком солнечным глазами следит. – А если взять мне этот лучик и в иголочку заправить? Будто вышивала я когда-то солнцем и жаром ворот кому-то. Уж не князю ли?

— Да где ж это видано, чтобы князь Мороз узоры огненные на себе носил?! – всплеснула руками Метелица, а сама к окну подошла, солнце перекрыла.

— А кому, коли не князю? – удивилась Ясна да еще крепче задумалась. – Точно ведь вышивала, не приснилось.

— Кому-кому? – Метелица закрыла ставни, погружая светлицу в полумрак. – Ладе, небось. Полно за шитьем сидеть, милая, умаялась за день, отдыхать пора.

А Ясна точно не слышит, все глядит на место, где лучик солнечный плясал, иголку в руках крутит.

— Нет, не Ладе, другому кому-то. Помню, про любовь что-то шептала, на огне да на крови своей заговаривала.

— Ну не Ладе, так Весняне али матушке. – Метелица подхватила ее под руки и повела из светлицы. – Вот придет по зиме матушка в гости к вам с князем, у нее и спросишь.

* * *

С тяжелым сердцем Гришук к Ладе торопился, а от нее едет и вовсе слез сдержать не может: вернет ли он свою Ясночку али за ней в один конец дорога? Хмуро на душе, ни роса утренняя не радует, ни песни птичьи. И праздников нет по пути, чтобы отвлечься, гусельки на воздух из кожуха темного выпустить: много забот летом – некогда народу праздновать и веселиться. Однако в торговых городах и в страдную пору ярмарки не утихают. Долго ли коротко ли, наехал Гришук на город большой на крутом холме. Две реки у стен его сливаются, со всех сторон корабли несут с разными товарами.

К ночи уже добрался до города Гришук, ищет, где переночевать, да мест нет: от купцов заграничных не то что дворы постоялые – дома ломятся. Долго ходил Гришук от двора ко двору, негде ему ночь провести, негде и Гнедушку поставить. Наконец увидал на окраине дом пустой: сруб свежий, добрый, венцы изукрашены, ставни резные да с конями, а свет не горит, и во дворе нет никого. Удивился Гришук, спросил у мужика, что мимо проходил, отчего дом пустой стоит. Прищурился тот, бороду пегую теребит.

— А тебе-то что за печаль о доме этом? Не твой, небось.

— На ночлег никто не пускает, говорят, негде, а тут цельный дом пустой стоит, – ответил Гришук. – Нельзя ли в нем переночевать?

— Ночуй, коли не боишься, – пожал плечами мужик и своей дорогой пошел.

— А чего ж в доме этом страшного такого? – крикнул ему Гришук вдогонку.

— Кикимора, – бросил пегий через плечо и шагу прибавил.

— Кикимора? – удивился Гришук. – И откуда ж в таком дому кикимора завелась?

— Знамо дело, откуда, – откликнулась, ковыляя мимо, бабка с клюкой. – Хозяин плотнику водки не поставил, тот и засадил кикимору. Как ночь приходит, начинает она лавками стучать и плакать, как дитя малое.

— А где ж хозяин?

— Уехал и семью с собой увез: выжила их кикимора из дому-то, – сказала бабка, через плечо поплевала и тоже прочь пошла.

— Кикимора или нет, – решил Гришук, – а лучше в худом дому, чем посреди улицы ночевать.