Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 80

— Далеко от меня та, без кого жить не могу, да ее ни за что на свете не оставил бы. Единственная отрада у меня теперь – гусельки звонкие, кабы не они, так давно бы в омут с головой.

Всхлипнула кикимора, бросила прялку на пол и завыла пуще прежнего:

— И у тебя беда сердечная! Ох, бедные мы, бедные, разнесчастные! Некому нас спасти-утешить!

Нахмурился Гришук, лицо рукавом вытер: негоже ему, точно бабе, слезы лить, надобно дело исправлять. А коли привела его дорога сюда, так и кикиморе, чем сумеет, подсобит. Достал из кожуха гусли и на стол положил.

— Полно выть, Груня. Будь по-твоему: оставлю тебе зароком гусли мои звонкие, да смотри, не трогай. И за версту звон их услышу – вернусь с тебя спросить.

Закивала кикимора, зашептала быстро:

— Что ты, что ты, и пальцем не прикоснусь, хошь, богом, хошь чертом поклянусь, а хошь – матушкой моей бедной, что по дочери беспутной днем и ночью слезы льет.

— Клянись тем, что сердцу дороже всего, – ответил Гришук.

Бухнулась кикимора на колени, до самого пола склонилась, поцеловала половицы.

— Землей-матушкой клянусь, что ни пальчиком, ни ноготочком не трону я гусли твои волшебные. Чтоб мне провалиться на этом месте, если вру! Чтоб мне дома родимого век не видать!

— Ну и славно, – зевнул Гришук, возвращаясь на лавку. – Время позднее, а я утомился с дороги. Будет день – будем и дело ладить.

Постояла кикимора посреди горницы, повздыхала да и полезла в подпол. Повозилась там, точно кошка, поскулила и затихла.

Глава 36

Не кикиморы и не лешего

Берегись, гусляр, ночью черною.

Берегись человека пешего,

Берегись человека темного.

Проснулся Гришук с первыми лучами, гусли свои водицей волшебной сбрызнул и пошел, как обещал, дело справлять. Только за порог – а там уже люд собрался, таращится во все глаза. Как увидели гостя живого-здорового, крякнули, в затылках заскребли, да подойти никто не решается. Гришук и не торопит никого, знай себе вышагивает к постоялому двору – а народ за ним.

Вот зашел Гришук, хлеба и мяса холодного взял и сел у окна. Косится на него народ, перешептывается, наконец, корчмарь[11] не вытерпел, подошел.

— Народ молвит, ты в брошенной хате ночевал.

— Правду молвит, – отвечает Гришук, да с рассказом не торопится, знай себе жует.

Корчмарь постоял и прочь пошел, однако ж воротился скоро, да не с пустыми руками – с кружкой квасу.

— А как же ты с кикиморой-то сладил?

Гришук квасу отхлебнул, рукой махнул.

— Нет там никакой кикиморы, брешут!

Корчмарь так и подскочил на месте.

— Это как же нет? Куда же она делась? Ведь не с пустого места хозяева хату новую покинули!

— Ну а мне почем знать? – пожал плечами Гришук. – Видно, надоело ей одной жить, вот и прочь пошла.

Постоял-постоял корчмарь, поскреб в затылке да и ушел ни с чем, а Гришук есть не торопится: поджидает. Прошло немного времени, заходит в корчму[12] мужик чернявый, бородатый, хозяин к нему и на Гришука показывает. Пошептались, хмыкнул мужик да прямо к Гришуку и направился.

— Доброго тебе утра и дня! Позволь присесть с тобой?

— Присядь, коли место любо, – отвечает Гришук, а сам костью в зубах ковыряется и за окно поглядывает.

Мужик посидел, квасу выпил да давай к Гришуку с вопросами приставать:

— Говорят, ты из дальних стран прибыл?

— Да уж не из близких, – усмехается гусляр.