Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 81

— Знать, непросто нынче в городе нашем на ночлег устроиться?

— Отчего же непросто? – удивляется Гришук. – Стоит дом пустой на окраине, заходи да ночуй!

— Это как же там ночевать? Ведь кикимора в нем сидит!

— С чего ж ты взял, что сидит она там? Целую ночь спал, никого не видал и не слыхал.

Мужик так и подпрыгнул.

— Да как же не видал? Там она должна быть!

— А ты почем знаешь?

— Так ведь заперта же она там! – горячится мужик. – Плотник, что дом ставил, запер, не выберется!

— Знать, плохо запирал, – усмехается Гришук. – Кикимора нынче непроста стала: не всякий запор на нее сгодится.

Мужик чуть с табурета не упал.

— Это как же не всякий?

— Да так вот – не всякий! Я много городов-то объехал, наслышан от людей, что кикиморы нынче хитры шибко: сперва скажется запертой, повоет даже для виду седмицу-другую, а потом хватятся – а ее нет.

Мужик совсем растерялся.

— И как же узнать, обхитрила она тот запор али нет?

Потянулся Гришук, заскрипел табуретом, будто идти торопится.

— Кабы знал я, как ее запирали, посмотрел бы, а так чего попусту воздух колыхать?

Вокруг уж люди собрались, слушают, головами качают, да не вмешиваются в разговор. Гришук корчмаря крикнул, идти собрался, а мужик следом.

— А ежели скажу, как заперта, – посмотришь?

Гришук только фыркнул.

— Да откуда ж тебе знать-то? Чай не ты ее запирал.

Зашептался народ, зафыркал смехом, но все не вмешивается, а мужик сник сперва, да видит Гришук, что неймется ему.

— Пил я с тем плотником, он мне и рассказал, – говорит мужик сам глаза прячет.

«Никак ты и есть тот плотник», – думает Гришук, а сам плечами пожимает и к выходу пробирается. Мужик не отстает, следом народ расталкивает.

— Погляди, правильно ли запор поставлен, а уж я тебя не забуду, золотом заплачу.

Остановился Гришук, повернулся к нему.

— Шапку золотом заплатишь?

— Заплачу! – не раздумывая махнул мужик и понизил голос: – Слушай, в печи, у самой трубы, в стенку тросточка камышовая вставлена. Ты погляди, может, поломалась она али вывалилась, иначе бы не выбралась кикимора никак: крепкий запор.

— Э-э-э, да разве так запирают? – отмахнулся Гришук. – Так и ребенка не удержишь, не то что кикимору. Ну да воля твоя, гляну.

— Вот спасибо, добрый человек! Ну, а я поутру завтра здесь тебя и буду поджидать, как уговорено, – обрадовался мужик.

Распрощался Гришук с ним и пошел по городу: где уздечку поглядит, где седло поругает, где орехов в меду прикупит. А народ за спиной шепчется, посмеивается, головами качает.

«Пусть себе смеются, – думает Гришук, – мне с ними за одни столом не сидеть, кикимору освобожу и прочь уеду».

Так весь день и проходил, к вечеру только к дому пустому воротился. До самого порога народ за ним по пятам шел, и мужик чернявый с ними, да за спинами чужими все прятался.

Только переступил Гришук порог, а кикимора к нему.

— Воротился! А я уж не верила, думала, тоже обманешь, как Богдашка мой, бороду нацепишь, черным покрасишь, будто не признает никто. Но я все вижу, всех узнаю.

— Стало быть, видела Богдана своего? – прищурился Гришук.

— Видела, – вздохнула кикимора. – Вон, у ворот самых выглядывает. Только он прежде без бороды был и беленький, а теперь черный стал, точно в саже вымазался.

— А как же ты его узнала?

— По глазам, – вздохнула кикимора. – Глаза-то у него с прищуром. Я, глупая, раньше думала, значит, внимательный, а теперь вижу: злые глаза, нехорошо глядит. – Кикимора опустилась на лавку и вытерла слезу. – И зачем я, дурочка, пошла за ним? Ох, горе мое горькое!