Ведьмы. Ру 3 - Екатерина Насута Страница 82

— Домой возвращаться надо будет, за порядком приглядывать. Но коль тропа проложена, то теперь и сама справлюсь.

— А гуси?

— Вот за них точно волноваться не след, — засмеялась девка. — Не пропадут. Только, молодец, смотри хорошо, чтоб потом не жаловался, не говорил, будто не люба…

— Тогда уж и ты смотри. А что до любви… это дело нескорое. Не в один день она появляется.

Прям тошнит от этой сладости, а улыбаться надо. Радость изображать.

— Эй, — раздалось из-за ворот. — А я? А как я? Выпустите…

— Иди уже, — девка махнула рукавом. — Не пришёл ещё твой час мою реку переходить.

И на поляну выскочил этот, в костюме, пот рукавом смахнул.

— Господи… господи… точно теперь играть брошу. Клянусь!

И перекрестился.

— Что ж, — взгляд Лешего обратился на Земелю. И недобрый взгляд, внимательный, от него бы попятится, но за спиной ручей с чёрной водою, который в любой миг может рекой обернуться. — Слово своё, человече, ты сдержал. А коли так, то волен идти, куда пожелаешь. Только в мои владения не возвращайся боле. Третьим разом не пожалею.

Прозвучало это угрозой.

И она заставила сунуть руку в сумку.

— Погоди, хозяин лесной, — Земеля нащупал подарочек. — Тут… мой друг один… про тебя заслышавши… просил дар передать… вот.

И вытащил комок, перевязанный простою лентой. Ленту Земеля дёрнул, как было велено, свёрток развернул.

Нахмурились брови.

Сошлись над переносицей. И загудели, закачались ели, словно желая упредить о чём-то.

— Кровь… — лицо лешего пошло рябью и треснула оболочка. — Кровь…

Грязный комок, мгновенье тому невесомый почти, вдруг сделался тяжеленным. Такой не удержать. Пальцы и выпустили. И он камнем ухнул в зеленый рыхлый мог. И следом затряслась земля, задрожала.

— Кровь… кровь некроманта! — рёв Лешего перекрыл истошный птичий гомон. И в лицо дохнуло могильной сыростью. — Как… посмел ты… отравить удумал!

Земля разверзлась под ногами. Там, где упала тряпка, она трескалась и чернела. И с грохотом рухнула за спиной сосна, разом прорастая чёрной плесенью.

Земеля хотел сказать, что не виноват, что…

Корни опутали щиколотки.

Дёрнули, втягивая в раззявленную мягкую трясину, и тонкие, куда более прочные, нежели сталь, путы стянули и руки, и ноги, опутали грудь, сдавливая до треска в рёбрах. Дышать стало почти невозможно.

И Земеля хотел сказать, что не виноват.

Знать не знал.

Ведать не…

— Погоди, батюшка, — раздался тихий голос. — Кровь я заберу, чай, в хозяйстве пригодится. А что до этого, то по преступлению и наказание. Отдай его мне.

— В мужья? — гнев опалил, заставляя съёжиться.

— Да какой из него муж… в слугах пусть походит, немым да белоглазым, ни волком, ни соколом, но гусем-лебедем… — и это прозвучало почти песней.

Земеля не хочет ни волком, ни соколом, ни тем паче гусем-лебедем. Но вместо возражений из горла вырвался хрип и клёкот, а после и вой тоскливый. И тело затряслось, вытянулось в стороны, поддаваясь корням, теряя прежнюю форму. И было больно.

— Одно крыло железное, другое — медное… — доносилось издали мягким речитативом. — Клюв костяной, глаз пустой. Высоко сидит, далеко глядит, самую суть видит, имя позабывши, себя погубивши, память отдавши…

Позвоночник вывернуло, и самого Земелю прямо наизнанку. А потом обратно.

— Будешь слеп, будешь нем, будешь воле моей покорен. Служить тебе сто лет да ещё тридцать, да три года, пока не выслужишь…