Воин Сидона - Джин Родман Вулф Страница 92

Я смачиваю кисть в собственной крови в надежде, что из нее выйдут сносные чернила. Так и напишу о нем.

Конь подо мной пал, и я сразу понял, что он мертв. Знатный был скакун, бурой масти, с черной гривой, неотличимый от многих, зато горячий и прыткий, однако я не мог спасти ни его, ни себя.

Я убил настоящего великана, покрытого множеством шрамов. Я словно рассек ночь в человеческом облике, от плеча и до сердца. Как же он удивился. Явно много сражался и, без сомнений, участвовал в великих битвах. Нас было четверо, их – двадцать на одного, и все же для этого верзилы бой кончился. О подобной смерти он и не думал. Уж лучше бы человек с такими широкими плечами и сильными ручищами бился за меня, а не против, но он пал от Фалькаты, и я был тому рад.

А потом конь подо мной рухнул. Как его кличка? Мы словно были едины с ним. Я думал, что он никогда не подведет, а он рассчитывал на своего ездока, неважно какого, ведь я точно украл его. Знать бы еще где.

Припоминаю жилище и бога домашнего очага, что сидит на корточках у порога: страшный и добрый бог. Мой отец несет сухую лозу для огня, мать помешивает суп. Как этот мальчик стал мужем, скакавшим подле смуглой женщины в парике? Когда мы развернулись и бросились в бой, она крикнула: «Я Митсерэу! Котенок!» Не сразу бросилась наутек, как я велел, но помахала мне, такая стройная и прекрасная.

Я приказывал солдатам из Парсы защищать ее, и они ослушались. Какия летел со мной вровень, пока его горло не пронзила стрела. Вот уж не верил, что он так отважен.

* * *

Будь я богом, мой конь ожил бы и заговорил. Я бы назвал его по имени, и мы умчались бы по небу, далеко в другую землю, где лучше.

К горлу Котенка приставили нож, и я отдал Фалькату.

Охранник разрезал путы, позволив мне писать. Он видел мою слабость. Чем я опасен для него и для прочих? Глядя в суровое, темное лицо этого воина, я не ждал такой доброты, как не ждал ее от других. Вряд ли я когда-то был жесток, но хотелось бы стать добрее.

Не отдай я Фалькату, меня пронзило бы два десятка длинных стрел с железными и каменными наконечниками. Так ли уж это дурно? Разве лучше трястись, лежа у костра и исписывая папирус кисточкой, смоченной в собственной крови?

* * *

По ночному небу летят гуси. Они перекрикиваются, издавая звуки, больше похожие на скрип новых сапог. Возможно, это последнее, что я слышу. Другие перед смертью слышат звон стали. Лязг оружия – это славно, но крики гусей в небе лучше. Мертвые уходят под землю, и внизу я стану пить из реки Смерти, забывая жизнь, которую мне и так не упомнить.

* * *

Со мной говорил охранник. Его речь звучит бегло, но мне она едва ли понятна. Зато на языке Митсерэу у меня говорить получается лучше, чем у него. Клички моего коня охранник не знал. Лежи и спи, велел он, иначе, мол, сдохнешь. Потом привязал мою руку к своей, чтобы и самому поспать. Веревка длинная, и я могу развернуть папирус. Лучше уж попишу.

А вдруг я и правда умру?

Солдаты бьются, цари забирают трофеи. Что достается солдату? Пригоршня монет, перстень с пальца убитого и множество шрамов. Что достается коням? Только смерть. Мы скачем на них, а они – или цари – скачут на нас.

Помню яркое палящее солнце и тех, кого я надеялся спасти. Митсерэу схватили и взяли под стражу.