Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 96

Тронул Гришук струны – полилась песня тягучая, жаркая, зноем летним напоенная, солнцем согретая. Сидит он на подушке пуховой, играет, а мимо весна одним днем проносится.

* * *

Едва успела Ясна сердце унять, снова гусли послышались у ворот. А вместе с ними птичье пение льется, трава поднимается, цветы весенние распускаются. И чем дольше поет гусляр, тем сильнее разгорается весна за воротами.

— Да что же он нам покою не дает! – рассердилась Метелица. – И прочь погнала бы, да князь за ворота выходить не велел.

Чувствует Ясна – отступает боль, тает, точно снег на солнце весеннем, а в груди тепло просыпается, по жилам радостью разливается.

— Погоди, не гони его, пусть поет.

Глядит Метелица: у Ясны на щеках румянец проступать стал, бусины ледяные в пальцах ее тают. Испугалась старуха, кабы вовсе сердце не растаяло от песен да от весны нежданной, улучила минутку и будто нечаянно ниточку с бусами ледяными зацепила и дернула. Раззвенелись бусины по лавке, посыпались на пол. Всплеснула Метелица руками, бросилась собирать.

— Вот гусляр, вот злодей! От песен его беспокойных руки дрожат.

— Не беда, – улыбнулась Ясна и рядом присела. – Соберем сейчас да сызнова свяжем. Знать, есть еще время до зимы, коли цветы расцветают.

* * *

А Гришук дошел в рассказе своем до того места, где увидел он козу золотую, да и отложил гусли. Гордана аж руками всплеснула.

— Что же ты играть перестал?!

— Притомился, – зевнул Гришук. – Оно вроде как дело-то нехитрое, сиди себе струны перебирай, а поди ж ты, устал, точно после покоса. Не гневайся, красавица, нет совсем мочи: я подремлю часок, а потом закончу сказку.

Потянулся сладко, на подушки откинулся и захрапел, а сам прислушивается: что Гордана делать станет. Походила та вокруг, наконец села и за шитье взялась, а как минул час, принялась Гришука будить. А тот спросонья потягивается, глаза потирает. Требует Гордана, чтобы продолжил он рассказ свой, а тот никак в толк взять не может, что за рассказ, да на чем он остановился. Долго билась Гордана, прежде чем сумела до него дотолковаться, а солнце тем временем к закату уж двигаться стало. Наконец взял Гришук гусли, заиграл снова про козу золотую да припомнил и про гребень узорчатый, и будто Лада этот гребень ему в подарок дала. Как услыхала Гордана про гребень, пристала к Гришуку и просит: покажи, мол, коли правду говоришь. Гришук на сей раз долго ломаться не стал, достал гребень – разлилось в сумерках сияние мягкое. Долго Гордана тот гребень в руках вертела и к косам своим прилаживала, наконец просит:

— Почто тебе гребень женский, гусляр? Продай его мне. Любое богатство за него проси!

А Гришук опять за свое:

— Негоже к ночи торговаться, до утра повременим.

Согласилась Гордана, раскинула в поле шатры и простилась с гусляром до утра.

Глава 42

Ой, твое мастерство, сестрица,

На счастье ли на беду?

Ой, кричат за окошком птицы,

Стучатся в слюду.

Весь день просидела Ясна у окна, песни гусляровы слушала. И от песен этих горячо сердцу становилось, щемила грудь тоска непонятная: и тяжело от тоски этой, и сладко так, что ночь Ясна прочь гонит, день продлить мечтает. А Метелица все сильнее беспокоится: растекаются бусины в пальцах жены Морозовой, тают нити снежные, того и гляди треснет последний ледок: вспомнит Ясна гусляра своего, тогда уж ничем не удержишь. Долго думала и гадала старуха, чем беду отвесть, наконец придумала. Пошла в кладовую, достала из сундука Ясниного платье белое, пообрывала часть бусин с него и в светлицу принесла.