На червленом поле - Мария Воробьи Страница 56

— Лежи так. Если откроешь лицо – будет беда.

Он вышел из комнаты, но почти сразу вернулся, и с ним шли какие-то другие люди – мужчины, – потому что половицы скрипели под тяжелой поступью, хотя Санче через одеяло не было видно их лиц, а только силуэты.

— Проходите, господа, проходите! – зазывал их Хуан, прямо туда, в комнату, где пряталась под одеялом дрожащая от ужаса Санча.

Они окружили кровать, заполнили помещение шумным дыханием, шутками, разговорами, кислым запахом вина.

— Я обещал вам, – счастливым голосом говорил Хуан, – показать ножки моей любовницы. Смотрите все и убедитесь, что ступни у нее подобны мрамору, а ногти подобны перламутру.

Он немного откинул одеяло снизу – так, чтобы обнажить только ступни. Мужчины, стоящие над кроватью, засмеялись, стали переговариваться – но Санча словно оглохла и не понимала их слов, она различала только слова Хуана, а тот сказал:

— Хорошо, колени тоже! Но только колени, зарубите себе: колени, не больше. От колен-то не будет беды.

Он поднял одеяло выше, обнажив ее колени. Санча сведенными пальцами цеплялась за одеяло. Только бы он не открыл ее лицо, только бы не лицо, все остальное – ладно! Но не лицо.

Снова послышались голоса, и теперь, к своему ужасу, она поняла их речь:

— Если у нее такие ножки, какие у нее должны быть груди! Какие бедра! Герцог, поднимите одеяло чуть выше, покажите нам ее целиком.

Санчу, которая до того лежала, словно мертвая, пробила мелкая дрожь, а Хуан засмеялся. Но потом он сказал:

— Нет уж, господа, посмотрели – и будет. Ступайте теперь.

Так он уговорил их, и вышел, и плотно затворил за собой дверь, и закрыл ее на ключ, а ключ унес с собой. Санча лежала, боясь пошевелиться, а потом резко, одним движением, втянула ноги под одеяло и лежала, свернувшись, еще некоторое время – выбираться из-под одеяла ей было страшно: а вдруг они вернутся, и увидят ее полуодетой, и, главное, увидят ее лицо? Такой позор она не переживет, ведь он разойдется всюду, всюду, дойдет до Неаполя, и сердце ее отца лопнет от горя… Хотя нет, это вряд ли: сейчас война, он думает о войне, а не о незаконной дочери. Но все равно.

Дверь скрипнула, открылась, закрылась, заперлась на ключ.

Хуан сказал:

— Я здесь один.

Санча некоторое время лежала молча, а потом взвилась пантерой из-под одеяла и ударила его по лицу, прямо куда-то туда, где были его глаза, рот, нос. Он слабо охнул и отступил, а она, почувствовав, какая пощечина жесткая и мокрая, а лицо человека мягкое, неожиданно смутилась и закричала:

— Мерзавец, негодяй!

— Все, все, прости меня, – сказал он, отворачивая лицо. – Теперь все, мы квиты. Я бы никогда…

Но от звука его голоса Санча снова взбесилась: исхлестала его яростным шквалом пощечин – так, что назавтра казалось, будто он слишком долго был на солнце, потому что кожа его сплошняком покраснела.

Он только стоял и глупо улыбался, а потом потянул ее обратно к кровати, в шелковые тенета греха и сна, и они продолжили там свой бой, и заснули, переплетясь на перине, словно две влюбленные змеи.

Поутру Санча потянулась, поглядела за окно: там уже светало, но песни жаворонка еще не было слышно.

— Ты не даришь мне подарков, – строго сказала она, наблюдая из теплой, раскаленной двумя телами кровати, как он, поеживаясь, одевается.