Закон против леди - Юлия Арниева Страница 100

— Теперь ты попробуй.

Я совала руки в муку, пыталась повторить её движения. Тесто липло к пальцам, не слушалось. Бабушка смеялась.

— Ничего, ничего. С первого раза ни у кого не получается. Терпение, внученька.

Образ сменился.

Та же кухня, но я уже старше. Десять? Одиннадцать? Мы лепим пельмени. Бабушка раскатывает тонкое, почти прозрачное тесто, режет стаканом кружочки. Я кладу начинку, защипываю края.

— Крепче защипывай, а то в кипятке развалятся. И косичкой, косичкой по краю, вот так…

Её ловкие пальцы мелькали. Мои неуклюжие, оставляющие кривые следы на тесте. Но она не ругала. Никогда не ругала.

— Умница. С каждым разом лучше. К замужеству будешь лучше меня лепить.

К замужеству. Тогда это казалось таким далёким, таким невозможным. Замужество — это для взрослых. А я ещё маленькая и целый мир впереди.

Ещё одна вспышка.

Вышивка. Пяльцы в руках, белое полотно, красная нитка. Крестик за крестиком, стежок за стежком. Бабушка рядом, направляет мою руку.

— Не торопись. В вышивке главное — терпение. Один неровный крестик и весь узор испорчен. Но если не спешить, если каждый стежок класть с любовью, получится красота.

Я вышивала… что? Цветок? Птицу? Не помню. Помню только ощущение нитки под пальцами, тугой, гладкой. И запах дома: печного дыма, сушёных трав, чего-то неуловимо родного.

Вязание. Спицы щёлкают, петля цепляется за петлю. Я вяжу шарф для деда, первый в жизни шарф, синий, из колючей шерсти. Он получается кривым, с дырками, с пропущенными петлями. Но дед носит его всю зиму и говорит всем, что это лучший шарф на свете, потому что внучка связала.

Дед.

Его лицо всплыло в памяти — большое, морщинистое, с седыми усами и добрыми глазами. Он пах табаком и рекой, и руки у него были огромные, шершавые, как наждак. Эти руки могли что угодно: срубить дерево, починить забор, выточить свистульку из ветки. А ещё показать, как правильно бить, чтобы противник не встал.

Дед был военным. Служил где-то далеко, куда-то ездил, что-то делал, он никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивала. Вышел на пенсию и от скуки или не от скуки, а потому что не мог сидеть без дела, стал вести секцию в местном доме культуры.

Рукопашный бой. Для мальчишек, для подростков. Бесплатно по вечерам, в старом зале с облупившейся краской на стенах и матами на полу, которые пахли пылью и чужим потом.

Меня он взял с собой, когда мне было семь.

— Чтоб не болталась без дела, — сказал он бабушке. — Пусть лучше со мной, чем по улицам.

Бабушка охнула, всплеснула руками:

— Да куда ж девочку-то? Там же мальчишки! Разобьют, покалечат!

— Не разобьют, — сказал дед. — Я прослежу.

И проследил.

Я занималась наравне с мальчишками. Дед не делал скидок ни мне, ни кому другому. Падала — вставала. Получала синяки — терпела. Плакала — вытирала слёзы и продолжала.

— Ещё раз, — говорил дед своим спокойным, ровным голосом. — Не думай. Думать будешь потом. Сейчас — делай.

Он учил нас не для спорта. Не для соревнований и медалей. Для жизни. Для того момента, когда некогда будет думать, некогда бояться, когда нужно просто выжить.

— Если кто полезет — бей первой. Не жди. Не разговаривай. Вот сюда, — он показывал на горло, на пах, на колено. — Коротко, резко. И беги. Не оглядывайся.

Мне было семь. Потом восемь, девять, десять, четырнадцать. Каждый вечер: маты, пот, синяки. Мальчишки сначала смеялись, потом перестали. Потом стали уважать. Потом бояться.