Аид. Любимец судьбы - Елена Стилс Страница 100

Мир дрогнул. Комок тошноты подкрался к горлу – горький, мерзче болотной дряни.

Вернулся Жеребец, гордости – выше Олимпа. Нашел кувшин с широким горлом (видно, у того самого своего ручейного друга выпросил). И три камня отобрал: белый, красный и черный. «Во! Гляньте! На ощупь одинаковые! Во, кинем на дно кувшина, потом, значит, руку туда засунешь – и жребий! Жребий!»

Трясется земля, крутится смерч, разметывает в неистовстве дома и людей, сносит в единое месиво скотину, домашнюю утварь, цепляющихся за матерей детей – и топорщится лошадиная грива бога по имени Страх. Страх слепой, яростный, панический…

Только глаза тускнеют, смех оковывается железом: какой Жеребец? Был Жеребец, весь вышел…

Мир тряхнуло по второму разу. Комок в горле зашевелился, налился вкусом горячей меди. Свистнул нож, раскалывая кувшин в руках у Посейдона.

— Я пойду.

Дрогнула спина Зевса. Только спина. Лицо так и окаменело в сумрачной гримасе… да что ты, Кроноборец, это мое выражение лица!

— Аид, не пори…

— Что? Посейдона пугать предателей отправишь? Сам пойдешь?!

Зевс взлетел на ноги, наподдал ногой (босой!) костер, Посейдон только охнул: жаркое пропало!

— И пойду! Пойду! Думаешь – я не смогу?! Пожалею?! Думаешь – я годен только вот так, перед всеми, в бою: «Ах, Зевс с нами! Сожрал свою жену, родил дочку из головы, герой до небес!!!»

— Чего вы орете? – недоумевал Посейдон. – Решено же – жребий…

— Какой жребий?! – гаркнул я (довели – аж сосны пригнулись). – Что, зря сегодня за этим хряком гонялись? Неясно, кому чудовищ истреблять?

— Плевать! – ощерился младший. – Думаешь – струшу?

— Думаю – нет. Просто будешь не на своем месте.

— А ты – на своем?

Силен братец. В глаза ведь смотреть не побоялся. Посейдон вон давно уже в костер уткнулся – то ли печенку обугленную из спасает, то ли веток подбрасывает.

Потому что знает – на своем. Потому что тот, кто дружен с Танатом Жестокосердным… Я махнул рукой:

— Себя-то послушай. «Зевс с нами…» Сиди уже… Восторг. Ты же хотел меня об этом просить – нет, что ли? Так что ты из себя Мома-Насмешника корчишь, братец, сказал бы прямо, а то – жребий…

— Хотел, – негромко сказал Зевс, не отводя взгляда (только скулы чуть побелели).

— Так и попросил бы.

Или он хотел, чтобы я – вот так, сам?.. Не хотел бы – так и стояло в отчаянных Зевсовых глазах. Ничего уже не хотел бы, лучше бы сам пошел, лучше бы…

— У меня плохо получится внушить восторг, – сказал я, выходя из тени дерева и хлопая брата по плечу. – Или проявить ярость. И то, и то обернется страхом.

Посейдон не выдержал – зафыркал от костра, и на лице Зевса медленно выступила улыбка – будто крючьями вытягивали насильно. Младший, кажется, хотел еще что-то говорить, но я уже отмахнулся и вернулся на свое место под деревом.

— Кроме всего прочего, страх любит темные углы, невидимка…

Больше мы не говорили. Так, просыпали словесную труху между делом, пока разливали вино и ждали, когда поджарятся новые куски печени. Кажется, Посейдон сетовал, что не удастся сделать из Офиотавра колесничего – малец, мол, с лошадьми ладит. А Зевс жаловался, что Фемида мучается из-за мальчика и точно догадалась о его судьбе… Не помню, сетовал ли я на что-нибудь. Вроде, сказал какую-то гадость.

Когда вино закончилось, а остатки печени, остро пахнущие травами, начали остывать, я опять поднялся. Нашарил меч, который Посейдон с трудом выдернул из бока мертвой твари.