Жрец со щитом – царь на щите - Эра Думер Страница 103

Маска не двигалась. Скрипя половицами, я обошёл помещение по кругу, приподнял шторку, и она взбаламутила пыль. Я чихнул, потрясая перед лицом ладонью, и вернул всё как было. Сцепив руки за спиной, сделал пару широких шагов и попрыгал. Скрип-скрип. Никаких потайных ходов и порталов. Обычный закуток со старьём.

Я украдкой взглянул на спутника. Шумно подышал через нос и потёр его.

— Ничего не попишешь! Скажем старухе всё как есть? – Я посмотрел в медный лик. – Ты… Не Мер-курий?

Положение туловища Ливия натолкнуло меня на смелый вывод. Небесный гость сменился: стоял, держа ладонь на приподнятом правом бедре, вторую изящно согнул, как веточку оливы, и очерчивал контур губ маски, будто наблюдая за кем-то. Что ж, Луциан Корнелий во многом дурак дураком, но только не в вопросе беспорядочных знакомств и наблюдений за порождениями цветов и Луны.

По тому, как сведены колени, обнажена шея и поставлена на носок нога, я определил:

— Богиня. – Склонил перед ней колени и опустился лицом к полу.

«Судить по мифам, богини изощрённы на выдумку мести для людей, забывших своё место, – раскинул я. – Боги сразу убивают, и раз я жив, Меркурия и Януса я не разгневал до предела. А вот с богиней шутить не желаю».

Осмелившись поднять взор, я заметил, что богиня более не касалась губ, а перебирала волосы, будто они были ей до пояса, а не по линию затылка. Привычка? Трогательно.

Её любопытствующий вид выдавал некоторую притягательную рассеянность. Богиня качнула головой, изящно прикрыв металлический рот двумя пальцами.

«Она… посмеялась?» – опешил я и густо покраснел.

Богиня наклонилась ко мне, как дитя – к животному, которое видел впервые в жизни. Она обрисовала мои черты лица, дотронулась до шрама на переносице, оставленного её сестрой, соскользнула к губам, положила на них перст, а вторым запечатала уста маски.

Меня ошпарило пламенем и льдом. Ещё раз. И ещё. Прошибло насквозь, через макушку до самых пят. Я вспотел, задрожал, растерял дыхание в болезненном спазме.

Мысли раскололись, как сброшенный с высоты гранат, брызнули сладкой кровью на стены сознания и разметались ошмётками. Я узрел все свои прегрешения на почве вакханского сладострастия. Световое ядро, от которого изнывала, билась в судорогах, умирала и убивала моя душа, выжгло непотребные мысли. Воцарился звенящий покой.

Богиня меж тем наложила десницу на мою грудь в районе сердца – и оно помчалось, как южный скакун. Его стук причинял муки, и я простонал, сгорбившись, прижимая ладонь к груди. Из глаз брызнули слёзы.

На меня снизошло наваждение:

«Я люблюотца. Я люблюмать. Я люблюкормилицу. Я люблюРим. Я люблюсвою жизнь…»

— Я люблю… Люблю… Л… – залепетал я, заливаясь закатной краской, но металлические губы прервали мои слова.

Богиня подарила мне целомудренный поцелуй в щёку. Слова вылетели из ума стаей птиц. Волна возбуждения постепенно схлынула, и я ощутил себя мальчишкой, проснувшимся после первого романтического сна. Глупо, позорно, холодно.

«Венера, без сомнения, – думал я, сидя опустошённый на коленях и глядя вслед богине, удалявшейся с покачиванием бёдер, что были как ладья на спокойной воде. – Прочитала мои потайные мысли, словно раскрытый пергамент. Но…»

Я вдохнул всю пыль и с остервенением стёр влагу с кожи, на которой нарывал след от медного поцелуя.