Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 11

— А если стражники спросят? — пищит Юки.

— Скажешь то, что я сказала. Иначе... — госпожа Мурасаки проводит пальцем по горлу. Жест ясный.

Подходит к телу. Начинает развязыватьоби. Золотой пояс с вышивкой, каждый стежок стоит больше, чем наша еда за неделю.

— Помогайте, дуры.

Подходим. Неохотно. Страшно трогать мертвую.

Вдруг заразимся смертью? Вдруг она встанет? Вдруг...

Снимаем слой за слоем. Верхнее кимоно — золотое, с журавлями. Под ним еще одно — алое, как кровь. Потом белое.

Остается нагадзюбан. Простой, белый. Странно видеть великую таю в таком. Как обычную женщину. Как нас.

Только мертвую.

Госпожа Мурасаки складывает одежду. Аккуратно, бережно. Это состояние. Это можно продать. Это важнее мертвого тела.

— Мики, — командует она. — Тащи её в сад. К старому колодцу.

— Одна? — голос чужой. Тонкий. Испуганный.

— А что, помощников позвать? Стражу? Соседей? — шипит хозяйка. — Тащи, кому говорю. Остальные стоять здесь. Молчать. Ждать.

Отодвигает сёдзи в сад. Давно не открывали, заедает, скрипит. За ней — темнота. Пахнет сыростью, гнилыми листьями, запустением.

Наклоняюсь к телу. Хватаю за лодыжки. Тонкие. Холодные. Как ветки зимой. Кожа гладкая, она делала эпиляцию. Не так, как мы — выщипывая волоски по одному. Чем-то дорогим, специальным.

Тяну.

Тяжелая. Мертвые всегда тяжелее живых. Будто смерть добавляет веса.

Нагадзюбан задирается. Вижу колени. Бедра. Белые, как рыбье брюхо. Между ног темный треугольник волос. Стыдно смотреть. Но смотрю. Мертвым все равно. А живым любопытно.

Тащу через порог. Голова Наны стукается о деревянную раму — глухо, как арбуз о землю.

Сад маленький. Заросший. Бамбук полез везде, где не надо. Каменные фонари покрыты мхом. Пруд — яма с прошлогодними листьями. Пахнет гнилью.

Колодец в углу. Старый. Крышки нет. Чернота внутри.

Бросаю камешек — считаю. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Глухой стук. Сухо внизу. Давно сухо.

Дотаскиваю до края. Руки горят от напряжения. Спина ноет.

Госпожа Мурасаки выходит следом. В руках свеча. Свет пляшет, создает чудовищные тени.

— Сбрасывай, — командует.

Как? Она же... была человеком. Красивым человеком. Самым красивым в городе.

— Не стой столбом! Сбрасывай!

Поднимаю ноги Наны. Перекидываю через край колодца. Тело сползает. Нагадзюбан цепляется за камни, рвется. Слышу треск ткани.

Потом глухой удар внизу. Не всплеск. Удар. О сухое дно. О камни. О прошлогодние кости. Чьи? Не хочу знать.

Госпожа Мурасакисветит свечой в колодец. Пламя выхватывает белое пятно внизу. Скомканное. Неправильное.

Не похожее на человека. На куклу похожее. На сломанную куклу или оригами.

— Набросай сверху листьев, — велит хозяйка. — И камней. Чтобы не видно было.

Собираю. Мокрые листья липнут к рукам. Пахнут смертью. Или это руки пахнут смертью? Бросаю в колодец. Слышу мягкие шлепки.

Камни тяжелые. Некоторые не поднять. Качу к краю. Сталкиваю. Грохот эхом отдается от стен.

— Хватит, — говорит госпожа Мурасаки. — Пойдем. И запомни — ничего не было. Никого не было. Поняла?

Киваю.

Но в голове — красные глаза. Клыки. Две точки на белой шее.

И еще… белое тело на дне колодца. Под листьями. Под камнями. Под тяжестью земли и лжи.

Самая красивая таю города.

Была.

Возвращаемся в дом. Ноги грязные: земля, листья, что-то липкое. Не хочу думать что.